Эксперт № 33 (2014)
Шрифт:
К сожалению, когда историки начинают рассуждать о шпиономании в России, они в качестве лакмусовой бумажки берут именно «дело Мясоедова». Но еще раз повторю, по «делу Мясоедова» они опираются только на материалы судебного процесса. И еще на воспоминания одного из фигурантов дела, некого Фрейната, тоже с богатой биографией. Он был в МВД редактором «Полицейского вестника». Потом за неблаговидные дела коммерческого свойства его выгнали накануне войны из министерства. И тут же он стал членом правления одного из германских акционерных обществ. Это о чем-то говорит, да?
В 1918 году Фрейнат опубликовал свои воспоминания, что, мол, миссия Колаковского — это все обман. Я историкам задаю вопрос, тем, которые берут за
— Как я понимаю, «дело Мясоедова» имело очень серьезные политические последствия…
— Я полагаю, что, зная отрицательный имидж Мясоедова, зная, что он занимает большую должность в штабе Десятой армии, немецкая разведка провела операцию по внедрению в российское общественное сознание представления, что даже среди офицеров, штабных офицеров есть немецкие агенты. То есть это специальная акция была, чтобы показать: доверять им нельзя. Что это такое? Падение авторитета офицерского состава. А дальше — больше. Ведь мы же знаем, что после «дела Мясоедова» ниточки потянулись к бывшему военному министру Сухомлинову. Ничего себе! В период войны, оказывается, министр тоже был связан через Мясоедова с немецкой разведкой.
Мне кажется, это была одна из лучших операций немецкой разведки такого подрывного свойства. Внесение через вот эту комбинацию с обвинением Мясоедова недоверия к офицерскому корпусу и к лучшим офицерам царской армии. Это, конечно, повлияло на дальнейшую обстановку в армии. Впрочем, когда мне пытаются сказать, что «дело Мясоедова» чуть ли не одна из причин развала царской империи, я говорю: друзья мои, вы преувеличиваете это дело. Но в сознание рядовых обывателей была внедрена мысль, что у нас предательство на самых верхах и в штабах, и это, конечно же, сыграло свою роль.
Чисто империалистическое самоубийство Георгий Дерлугьян, профессор Нью-Йоркского университета Абу-Даби
Характерная для капитализма связка рационального управления обществом, финансов и военного дела чуть было не привела к самоуничтожению и капитализма, и всей западноевропейской цивилизации
section class="box-today"
Сюжеты
Уроки истории:
Вынужденное согласие
От «священного единения» к «штурму власти»
/section section class="tags"
Теги
Война
Общество
Экономика
Уроки истории
/section
В отечественном сознании год 1914-й почти целиком заслонен годом 1917-м. На самом деле и великая российская революция 1917 года, и военная индустриализация с коллективизацией, и завершающий революцию террор 1937-го, и новая война в 1941-м — все это последствия 1914 года. Из последствий Первой мировой возникли Великая депрессия в Америке и фашизм в Европе. Но среди дальнейших последствий 1914 года также и послевоенное социально-перераспределительное процветание, многократный рост числа университетов и специалистов средних классов, политические и профессиональные успехи миллионов женщин, а также неожиданно
figure class="banner-right"
var rnd = Math.floor((Math.random * 2) + 1); if (rnd == 1) { (adsbygoogle = window.adsbygoogle []).push({}); document.getElementById("google_ads").style.display="block"; } else { }
figcaption class="cutline" Реклама /figcaption /figure
Столетие спустя, когда Первая мировая превратилась в старинные кадры немой кинохроники, нам остается подкреплять инстинкт самосохранения рациональным рассуждением о том, как в самом центре современной миросистемы могла случиться величайшая в истории человечества геополитическая катастрофа, едва не уничтожившая капитализм с его цивилизацией. Консервативные либо социалистические обвинения капитализма в бездуховности, космополитизме, вещизме, эксплуатации и социальном неравенстве можно как-то парировать. Но как быть с фактом 1914 года, когда конкурентность и технический прогресс, две определяющие черты капитализма, подтолкнули империалистический центр к коллективному самоубийству?
Эволюционный скачок Запада
Чтобы оценить историческую революционность миросистемы капитализма, давшей нам и Новое время, и современность с глобализацией, хорошо бы для начала осознать, насколько медленно и неравномерно протекала эволюция человеческих обществ в предшествующие эпохи. Дебаты тут нескончаемы, и новые данные появляются ежегодно, но сегодня практически всеми учеными признается по крайней мере то, что наши древние предки 50–70 тыс. лет назад, если не раньше, сделались не глупее нас. Долгие тысячелетия первобытный интеллект и социальная организация с ее уже явно специализированным разделением труда и религиозно-идеологическим оформлением сотрудничества внутри групп были направлены на освоение все новых экологических ландшафтов для охоты и собирательства. Люди (выходцы все-таки из тропиков) проникали повсюду, даже в тундру с ее оленями и мамонтами. Но почему-то в те долгие тысячелетия никто не занимался одомашниванием животных и не изобретал земледелие — а потом взяли и изобрели сразу в нескольких местах на планете.
Недавняя гипотеза элегантно объясняет эту «неолитическую революцию» (на деле занявшую еще пару тысяч лет) стабилизацией климата планеты. Пока климат, как теперь убедительно установлено, совершал многочисленные резкие колебания от оледенений к временным потеплениям, никто рационально не мог полагаться на трудоемкий урожай. Но как только климат стабилизировался, собиратели и охотники, давно уже прекрасно изучившие повадки животных и нужды растений, разом перешли к их сознательному производству.
Эта гипотеза указывает нам сегодня на самую, вероятно, серьезную угрозу: изменения глобального климата. К чему и как быстро мы перейдем, если климат опять вступит в эпоху резких колебаний?
Далеко не все группы людей оставили охоту. В ледяной Арктике, в тропических джунглях, которые не особенно поддаются огню и топору, либо в засушливой Австралии или, напротив, в тучных прериях Америки сохранялся прямой смысл полагаться на стрелы, бумеранги и гарпуны. И так еще многие тысячи лет — пока эти ландшафты не откроют для себя европейцы с их ружьями и эпидемическими болезнями, приобретенными от одомашненных животных. Эколого-географические причины того, почему где-то одни группы современных людей стабилизировались на различных стадиях социальной эволюции, а другие продолжали численно расти и усложняться вплоть до аграрных империй, доходчиво изложил биолог Джаред Даймонд в бестселлере «Пушки, микробы и сталь», переведенном и на русский язык.