Эксперимент Кальвиса
Шрифт:
– Не спорьте, господин вице-капельмейстер! Симфония должна быть готова к четвергу, не позднее. Вы свободны!
С этими словами князь Эстергази, до сих пор вертевший, в руках табакерку, так сильно ударил ею о стол, что тончайший фарфор рассыпался на куски...
Гайдн низко поклонился и вышел. Сперва он было направился в залу, откуда доносилась музыка, но остановился в раздумье и затем решительно свернул в боковую галерею, соединявшую основное здание с флигелем. Здесь, в своей небольшой комнатке, он почувствовал себя в относительной безопасности
Уже через пару часов десяток нотных листов, исписанных четким, уверенным почерком, указывал на то, что первая часть симфонии близка к завершению. Кто-то постучал в дверь.
Гайдн не любил, когда его отрывали от сочинения музыки, поэтому он довольно грубо крикнул:
– Ну, кто там еще?
Дверь отворилась, и на пороге появился странного вида человек среднего роста, одетый в блестящий черный балахон, который облегал все тело, не образуя складок. Голова, пожалуй, слишком крупная для его изящной фигуры, была обрамлена густой гривой седых волос.
"Монах?" - подумал Гайдн. Но незнакомец, предупредив возможные вопросы, начал сам низким приятным голосом, немного нараспев:
– Я рад приветствовать вас, о славный Йозеф Гайдн! Я прибыл сюда, чтобы своими глазами увидеть того, чье небывалое искусство пережило столетия и покорило нас, людей будущего, в году две тысячи двести двадцать девятом новой эры.
Гайдн в изумлении не нашелся, что ответить, и молча поклонился. Он не понял, откуда появился незнакомец, а последняя цифра ему мало о чем говорила, поскольку в ту пору в мире существовало множество систем летосчисления, и сказать с уверенностью, который теперь год, могли немногие.
Гайдн любезным жестом пригласил гостя войти и сесть в кресло, а сам присел на грубую деревянную кровать.
– Да, да... Именно таким я вас себе и представлял, господин Гайдн! Почему-то в наше время вас почти никогда не изображают без парика... Однако что это я болтаю!
Незнакомец встал с кресла и торжественно произнес:
– Мое имя - доктор Кальвис. Среди своих современников я считаюсь крупнейшим знатоком творчества Франца Йозефа Гайдна, Франца Шуберта и Вильгельма Зильберта!
– Франц Йозеф Гайдн, придворный вице-капельмейстер, перед вами, отвечал Гайдн.
– Простите, я не расслышал остальных имен... Это тоже музыканты? У кого они состоят на службе?
– Франц Шуберт жил, а точнее будет жить, в Вене немного позже - через тридцать четыре года он только родится. А вот о Вильгельме Зильберте музыкальный мир услышит лишь через двести лет, когда при реставрации собора святого Стефана в стене найдут замурованный сундук с его рукописями. Зильберт был потомственным каменщиком и сочинял музыку, которую никто из музыкантов не хотел играть, находя ее неблагозвучной. Он так и умер в безвестности, чтобы родиться композитором в двадцать первом веке, почти через двести лет после смерти!
Гайдн слушал пришельца из будущего внимательно и серьезно.
– Можно посмотреть,
– попросил Кальвис, взглянув на стопку исписанной бумаги.
Гайдн взял со стола нотные листы и протянул ему.
– Ну да, я так и думал... Симфония ре мажор, - бормотал тот себе под нос.
– Князь только что заказал ее мне ко дню свадьбы своего сына... Если бы вы знали, как он донимает меня своими заказами!
– сокрушенно пожаловался Гайдн.
– А на прошлой неделе ему понадобилась кантата...
– Достопочтенный господин Гайдн!
– торжественно произнес гость. Отныне ваш труд будет состоять лишь в сочинении прекрасных мелодий! Я доставил из будущего аппарат, который облегчит ваш труд, взяв на себя развитие и разработку музыкального материала.
С этими словами он вышел за дверь и вернулся с огромным ящиком на ножках, напоминающим с виду клавесин. Откинув переднюю крышку, гость открыл спрятанную в недрах ящика обычную клавиатуру. Передняя стенка была сплошь покрыта кнопками и лампочками. Последние вызвали живейший интерес Гайдна, и он дотронулся до одной из них пальцем:
– Странно... Эти огоньки не дают тепла!
– Это долго объяснять, мой дорогой маэстро. Называется эта штука "Компиграф". Наиграйте на клавиатуре любую мелодию.
Гайдн недоверчиво взглянул на гостя, но все же начал играть.
– Чудесно! Достаточно! Теперь смотрите.
Крупнейший специалист по творчеству Гайдна, Шуберта и Вильгельма Зильберта нажал подряд несколько кнопок. "Компиграф" зажужжал, и из боковой стенки через узкую щель начала вылезать лента с нотными знаками. Гайдн схватил ее и с изумлением увидел, что это строка партитуры квартета, записанная по всем правилам искусства, причем наигранная им тема уже была развита и видоизменена в партии виолончели.
– Великий боже...
– тихо произнес он.
– Возможно ли такое?
Доктор Кальвис потирал руки в восторге от произведенного эффекта.
– Ваша задача - сочинять темы да резать ленту на куски по формату страниц. Вы создадите столько прекрасной музыки, сколько еще никому не удавалось написать. Это будет сто восемнадцать симфоний, двадцать четыре оперы, четырнадцать месс, тридцать пять инструментальных концертов, восемьдесят пять струнных квартетов, сотни других ансамблей...
– Свыше ста симфоний! Не может быть...
– вымолвил Гайдн, совершенно подавленный перечнем "своих творений".
– Именно, сто восемнадцать!
– радостно подтвердил Кальвис.
– Сейчас я научу вас управлять аппаратом и прошу обращаться с ним поосторожнее. Недавно мой коллега оставил "Компиграф" одному венецианцу по имени Антонио Вивальди, и тот испортил его так, что пришлось возвращать этот чудо-клавесин к нам, в двадцать третий век, для ремонта. Вот теперь он у вас. Кстати, вы не были знакомы с Вивальди? Одно время он жил в Вене. Ах, да, ведь он умер, когда вам было только девять лет...