Экспансия – III
Шрифт:
— Плохо себя чувствуете, Боб?
— Почему? — тот пожал плечами. — Три дня назад дул в резиновые шары, емкость легких, как у спортсмена… Давление восемьдесят на сто двадцать… Неприлично здоров, Фрэнк.
— А у меня давление скачет… Как только меняется погода, сразу же ломит в висках… К тому же, в отличие от вас, я пьющий… Знаете, какое страдание, если гулял при хорошей погоде, а проснулся, когда зарядил дождь?! Пять пилюль, как минимум, пять штук… Слушайте, у меня к вам вопрос: кого вы просили опекать в панамской резидентуре? Вы же сегодня
Лицо Макайра стало еще более бледным:
— Аллен в курсе этого дела.
— Даллес — Даллесом, — ответил Визнер, — но ведь не он наш директор…
— Это дело начиналось, когда он был одним из шефов ОСС.
— Тогда все в порядке, — Визнер удовлетворенно кивнул. — Тогда вопросов нет. Просто я подумал, что люди, которыми я интересуюсь и которые так таинственно исчезли в Панаме, не могли не воспользоваться вашим указанием резиденту… Такие шифровки, вроде той, что ушла ночью, дают в экстренных случаях, когда дело горит…
Секретарь принес кофе, неслышно вышел, мягко улыбнувшись Визнеру и Макайру (воевал, был ранен, потом переброшен в Швейцарию, там проводил с Визнером самые головоломные операции).
Визнер снял трубку телефона, пояснив Макайру:
— Я хочу поставить в известность Даллеса, что та четверка, которой и он интересуется, ушла от нас в Панаме.
— Корректно ли это по отношению к мастеру? — спросил Макайр. — Все же пока что в нашем управлении он никто… Может быть, разумнее попросить санкцию адмирала на то, чтобы проинформировать нашего общего друга?
Визнер аккуратно положил трубку на рычаг:
— Вообще-то, вы правы… Такт, прежде всего такт… Хотя порядочность я бы все же вынес на первое место… Не согласны?
— Порядочность обязана быть константой человека, вы правы, Фрэнк, но я постоянно сопрягаю два этих понятия, они для меня неразделимы.
— Скажите, а я преступлю нормы порядочности, если спрошу: что вас побудило приехать сюда в четыре утра и самому шифровать телеграммы на юг и в Гамбург?
— Повторяю, Фрэнк, это все согласовано с Даллесом. Не ставьте меня в неловкое положение перед ним. Вы же помните его любимую пословицу: «секрет двоих — секрет свиньи», то есть то, что знают двое, узнает и свинья.
Визнер рассмеялся:
— Так кто из нас троих свинья, Боб?
Продолжая смеяться, он поднялся, отошел к столу, достал плоский диктофон, поманил Макайра и, кивнув на черный удлиненный ящичек, спросил:
— Знаете, что здесь?
Тот отрицательно покачал головой; глаза его сделались еще меньше и вроде как бы втянулись в череп.
— Знаете, Боб, знаете… Во всяком случае, догадываетесь… Хотите прослушать вашу беседу с сеньором Гуарази? Или вы ее помните до последнего слова?
Макайр тихо спросил:
— Вы следили за мной?
— Нет. Я не слежу за тем, кого считаю другом…
— Включите, — попросил Макайр. —
Визнер кивнул, нажал на кнопку, загорелась красненькая лампочка индикатора; запись шла без помех; узнаваемость голосов абсолютная:
Макайр. — Я вызову наряд ФБР, Пепе. Утро ты встретишь в камере.
Гуарази. — Мне не привыкать, мистер Макайр. Вы, кстати, допустили ошибку, назвав меня по имени, это уже улика. А вот вам будет трудно привыкать к новому состоянию, если мистер Вальтер Кохлер даст свои показания про то, как вы на него работали…
Макайр. — Замолчите! Что вы несете?!
Гуарази. — Он в Гамбурге, мистер Макайр. У нас есть возможность повлиять на него в нужном направлении… Можем решить вопрос кардинально… Все зависит от вас… Если вы согласитесь выполнить мои просьбы, я гарантирую молчание мистера Кохлера. Вы же знаете, ваша карьера будет закончена, как только он заговорит. А он голодный… Ему надо есть… Он готов на все.
Макайр. — Что вам от меня надо?
Гуарази. — Охранную грамоту для Роумэна. И шифротелеграммы южноамериканским резидентурам.
Макайр. — Что?!
Гуарази. — Охранную грамоту для Пола Роумэна и шифротелеграммы… Причем фамилия его будет написана через дефис, вместе с той, которую он сейчас использует, — в интересах дела…
Макайр. — Вы сошли с ума.
Гуарази. — До свиданья, мистер Макайр, простите за поздний визит.
Макайр. — Погодите же! Сядьте. Объясните ситуацию.
Гуарази. — Мы не объясняем ситуацию. Мы обращаемся с просьбой. Вы вправе выполнить ее, можете отказать — все зависит от вас.
Визнер выключил диктофон и обернулся к Макайру; тот медленно осел на пол: лицо синюшное, глаза прикрыты набрякшими желтыми веками.
Обидно, если умер, подумал Визнер, и содрогнулся: какая безнравственность, у него же семья, в конце концов!
Обидно, если умер, повторил он, вся комбинация летит к черту, а это могла быть неплохая комбинация.
Визнер обошел стол, набрал в рот воды из графина и обрызгал лицо Макайра; веки дернулись; тогда Визнер начал похлопывать его по щекам, приговаривая:
— Давай, давай, миленький! Все будет хорошо! Открой глаза!
И Макайр открыл глаза, полные слез.
— Помочь подняться? — спросил Визнер.
Макайр оперся руками о ковер (у него же бицепсы, как у профессионального боксера, подумал Визнер, я бы на его месте свернул мне челюсть и унес запись, никаких доказательств), с трудом поднялся; фигура его сделалась за эти минуты опущенной и дряблой.