Экспансия - 2
Шрифт:
Ригельт пожал плечами:
– У нас никого и никогда не пытали, Штирлиц.
– Браун.
– Да, будет вам, право! Тем более, что в газетах про вас написано как про <Стиглиса>.
<Скорцени учился в одной школе с Кальтенбруннером, - вспомнил отчего-то Штирлиц.– И сидел за одной партой с Эйхманом, друзья детства. Интересно, этот из их же компании? Ну и что, если из их? А то, что в параллельном классе учился Хеттль, вот что, - ответил себе Штирлиц.– А ему, только ему я открылся: он знает, что я был на связи с русской разведкой. Ну и что?– снова спросил он себя.– Мюллер тоже знал об этом. Кальтенбруннер повешен в Нюрнберге, Скорцени сидит в лагере, Эйхмана нет и Мюллера тоже. А где они?– спросил он себя.– Ты знаешь, где они? Ты можешь дать гарантию, что их нет в этой самой Игуасу? Остановись, - сказал
– Вы голодны?– спросил Ригельт.
– Нет, - ответил Штирлиц, но, подумав, что на голодной диете силу не вернешь, от голода только дух светлеет, поинтересовался: - А что здесь можно получить? Сандвич?
– В другом конце зала есть некое подобие ресторана... Духота, мухи, но мясо хорошее, я унюхал.
– Пошли.
– И выпьем, да?
– Не буду.
– Напрасно, здесь очень хорошие вина.
– Не буду, - повторил Штирлиц.– Бурчит в животе и голова потом пустая, а это тяжело, когда несешь пустое.
– Я завидую тому, как красиво вы говорите, Браун. Где вы учились?
– На дому.
– Я спрашиваю серьезно.
– Я так же и отвечаю.
– Да будет вам!
– Что вы такой недоверчивый? Мужчины вашей комплекции должны источать доверие, открытость и абсолютное бесстрашие.
– Спасибо за совет, только я считаю, что самое выгодное - это скрывать то, чем на самом деле обладаешь.
– Может быть, не знаю. Я придерживаюсь другой точки зрения. Все зависит от уровня, - нажал Штирлиц.– Битву вы закончили в каком звании?
– Штурмбанфюрера.
– Тогда понятно, - кивнул Штирлиц; это разозлит его, честолюбив, значит, в чем-то откроется.
– Но, по-моему, должность адъютанта Отто Скорцени будет цениться - а в будущем особенно - значительно выше рун в петлицах. В истории остаются имена, а не звания.
– Как сказать.
– Вы спорите для того, чтобы спорить, Браун.
– Как угодно... Только книга древнего классика называлась <Жизнь двенадцати цезарей>. Название, продиктованное титулом, если хотите, званием. Юлий и Август под одним корешком - и только потому, что были цезарями. Не обижайтесь, Викель, не стоит, я же сказал вам не при публике, а один на один, это не обидно, наука.
– Вы постоянно разный, Шт... Браун. Это ваша всегдашняя манера?
– Жизнь научила, - усмехнулся Штирлиц, проводив взглядом очаровательную мулатку. <Надо же так вертеть попой, а?! И это не срепетированное, это в ней от рождения: солнце, не знают холода, меньше калорий расходуют на защиту от морозов, вот все и уходит в секс>.
Он снова вспомнил слова отца. Когда Правительство РСФСР переезжало в Москву, он, восемнадцатилетний тогда, отправился вместе с Дзержинским, первым; в купе набилась почти вся когорта Феликса Эдмундовича - Артузов, Бокий, Беленький, Кедров, Трифонов, Уншлихт; гоняли чаи, говорили почему-то очень тихо - может быть, сказывалась конспирация последних недель, когда только начали готовиться к передислокации.
Отец должен был приехать через неделю, однако - изможденный, поседевший еще больше - он добрался до п е р в о п р е с т о л ь н о й (это слово, вспомнившееся здесь, в аэропорту Рио-де-Жанейро, сжало сердце острым, как боль, приступом тоски) только в середине апреля и сразу же свалился. Дзержинский послал доктора Гликмана, тот отбывал с ним ссылку в Восточной Сибири, с тех пор дружили н е р а с т о р ж и м о, хотя Гликман был членом партии левых эсеров и далеко не все принимал в большевизме. Выслушав отца, обстукав его своими пергаментными,
Проводив его задумчивым взглядом, отец тогда сказал:
– Может быть, он хороший чекист и понимает в судебно-медицинской экспертизе, но врач он л е г к и й.
– Что ты, па, он многих на ноги поставил, из тифа вытянул.
Отец покачал головой, взъерошил костистыми крестьянскими пальцами свою седую волнистую шевелюру и вздохнул:
– Он же не спросил, сколько мне лет, сын. Он дал мне на глаз семьдесят, не спорь, я сейчас так выгляжу, а мне пятьдесят четыре, и этот возраст более страшен, чем семьдесят, потому что наступает пора мужской ломки; былое, ежели позволишь, молодое, уходит, наступает новая пора... Вот, - он достал из-под подушки растрепанную книжку, - Иван вчера утром занес, лекции по антропологии, крайне интересно и оптимистично. Микстуру твоего доктора я пить не стану, сын, не обижайся, и упаси господь ему про это сказать, может ранить его профессиональную честь... Все верно, сын, все верно, нас живет на земле великое множество, человеков-то, многие похожи друг на друга, но ведь одинаковых нет. Ни одного. Да и форма каждой личности постоянно меняется, пребывая в безостановочном развитии: от мгновения, когда оплодотворяется яйцо, становясь зародышем, плодом, ребенком, юношей, мужчиной, стариком, трупом, каждый - а в данном конкретном случае (отец прикоснулся пальцем к груди) я, Владимир Александрович Владимиров, - переходит рубеж, при котором круто изменяется форма его субстанции. А что такое изменение формы? Это, увы, изменение... отправлений. Не зная отправлений, совершающихся в нашем организме, нельзя понять суть ф о р м ы человека, то есть того, что он являет собой... Я ныне являю собой человека, начинающего стареть... Я о внуках мечтаю, сын, видишь ли, штука какая... Не надо ни на что надеяться - сверх меры... И не следует бояться того, что грядет: мы всегда более или менее живы, но обязательно станем мертвыми, причем опять-таки - более или менее.
<Что же я тогда ответил ему?– подумал Штирлиц.– Я сказал ему что-то обидное, мол, ты хандришь, надо начинать работать, это лучший лекарь от душевной хворобы, а папа, подмигнув мне, ответил: "Сынок, чтобы человеку нахмуриться, потребно напряжение шестидесяти четырех мускулов лица. А улыбка требует работы всего тринадцати. Не расходуй себя попусту, экономь силы, пожалуйста, почаще улыбайся, даже если ты с чем-то не согласен">.
– Не думаете ли вы, что штандартенфюрер ближе к цезарю, чем я? усмехнулся Ригельт (<Он что-то готовил мне в ответ, - понял Штирлиц, - я крепко задел его, он сейчас отомстит>).– Ошибаетесь. Наши с вами звания чем выше, тем громче - преданы анафеме, <проклятые черные СС>. А Скорцени всегда был зеленым СС, а их приравняли к вермахту...
– Кто?
– Союзники.
– Русские?
– Ах, перестаньте вы об этих русских, Шт... Браун! Американцы уже собрали в лагерях - прекрасные домики в Алендорфе, Кенигштайне и Оберзукле - начальника генерального штаба Гальдера, Гудериана, Цейтлера, их заместителя генерала Блюментритта, генералов Хойзингера, Шпейделя, Варлимгита, Мантейфеля, да не перечесть всех, и засадили за написание истории второй мировой войны. Имя Скорцени в такого рода истории будет присутствовать, а вот звание <штандартенфюрер> даже и не упомянут.
<Ах вот как, - подумал Штирлиц.– Уже собрали голубчиков? Всех под одну крышу. Оправдали вермахт и предложили генералам Гитлера писать историю боев... Каких только? Минувших? Или делают прикидки на будущее? Он не имел права говорить мне об этом. Но сказал. Что ж, запомним: открывается на честолюбии. А эта информация - если она достоверна многого стоит... Голубки воркуют, занимаются историей, а по ним петля плачет...>
Ригельт предложил Штирлицу сесть, - по счастью, был свободен столик возле двери, тянуло хоть какой-то прохладой; как можно переносить такую жару? <Я вспоминаю отца всю сегодняшнюю ночь и начавшийся день не зря, он всегда является мне, как спасение, он никогда не унывал, он размышлял со мной вслух, и я поныне нахожу в его словах то, что мне именно сейчас и необходимо найти, надо только настроиться на старика, понять, на что он намекает, он же никогда не говорил директивно, он всегда н а т а л к и в а л на размышление, дав отправные точки отсчета в поиске ответа на то, что меня тревожило. И тревожит>.