Экспансия - 2

Семенов Юлиан

Публикация Майкла Сэмэла - хотя ее и п о д р е з а л и - была озаглавлена: <Кому же теперь служат нацисты? ГПУ?>

О Роумэне, понятно, не говорилось ни слова. Впрочем, редакция уведомляла читателей, что журналист намерен продолжить расследование, ибо он уже имеет материалы, неопровержимо подтверждающие вину Штирлица в устранении госпожи Фрайтаг, отправленной в Швецию немецкими офицерами, членами антигитлеровской оппозиции...

О сенсационном разоблачении английского журналиста в Аргентине напечатала лишь столичная <Кларин>. Фамилия Штирлица была, как всегда переврана - <Эстиглиц>; зато имя <Кемп> было напечатано правильно.

ШТИРЛИЦ (Кордова, январь сорок седьмого) __________________________________________________________________________

Он теперь знал расписание Кемпа по минутам:

в восемь тридцать тот выходил из дома на калле Санта Анна (<Почему здесь калле произносят "кажже"? Наверное, скоро провозгласят "аргентинский" язык, за Пероном не станет>), шел пешком на завод, охранявшийся вооруженной гвардией; в двенадцать тридцать заходил в ресторан <Ла Чарча>, как правило - один, проводил там не менее часа и возвращался на завод; после окончания работы домой шел не сразу, порой уезжал в центр, заходил в кинотеатр, чаще всего в тот, где демонстрировались немецкие картины, снятые еще во времена рейха; более всего любил музыкальные комедии; <Девушку моей мечты> с Марикой Рокк в главной роли смотрел пять раз; после этого ужинал в одном из небольших ресторанчиков и отправлялся домой.

В субботу посещал <дом танго>, здесь собиралось множество людей, причем не только молодежь; в Аргентине танго танцуют и поют вое - от мала до велика, <домов танго> масса, в каждом районе свой. Кемп предпочитал тот, что был расположен на окраине. Проституции в Аргентине нет, народ ч и с т ы й, к любви относятся достойно, не по-мещански: понравились друг другу, приладились в танце, - отчего бы не провести вместе время, в порядке вещей, живые люди.

Штирлиц дождался, пока Кемп вышел из <дома танго> с немолодой уже женщиной, довольно крупной, с низким, но в то же время невыразимо мягким голосом; тесно прижимаясь друг к другу, они пошли по направлению к Санта Анне.

<Валяй, голубь, - подумал Штирлиц, - воркуй, пока можешь. Ты здорово облегчил мне задачу, уговорив эту толстуху, ты же поволок ее к себе без санкции, а ты ничего не имеешь права делать без санкции, потому что живешь нелегально и состоишь на службе у бандитов, которые не любят, если их человек входит в контакт с неизвестной, да тем более неарийского происхождения.

Бедный профессор Хосе удивится, отчего я не пришел ночевать. Как он смешно бранил молодежь, которая обжимается в храмах; вообще-то это действительно ужасно. Он только один раз горестно вздохнул за все то время, пока я живу у него, когда сказал, что я моложе его почти на тридцать лет; все восполнимо, кроме старости. Чтобы не дразнить старика попусту, придется сочинить, что я встретил друга. Хотя откуда в Кордове мой друг? Иностранцев - кроме нацистов - мало, их сюда не очень-то любят пускать; мне здесь опасно засиживаться, завод штандартенфюрера Танка не игрушки делает, а по Танку в Нюрнберге плачет скамья подсудимых. Уеду, сказал себе Штирлиц, - но сейчас я должен ждать, пока Кемп выключит свет в квартире, а потом звонить в дверь. Он мне откроет, испуганный приходом ночного гостя; такова уж их психология, не сможет не открыть; он убежден, что пришел кто-то из с в о и х, он спрячет толстуху и отворит дверь. Если же он будет держать в руке пистолет, я теперь набрался сил для того, чтобы выбить оружие у него из рук>.

Он закурил, снова вспомнив самого себя, когда полтора года назад в Линце не советовал штурмбанфюреру СС Хеттлю курить на улице. <То же самое, кстати, мне говорил Джонсон на авениде Хенералиссимо всего два месяца назад. Господи, а ведь кажется прошла вечность... Но почему Кемп никак не прореагировал на статью этого самого "Мигеля Сэмэла" в "Кларине"? Он не мог не прочитать ее, подали весьма броско, хотя, видимо, смягчили высказывания по поводу нацистских преступников; зато как расписали русских шпионов, просто чуть подредактированная версия старой кампании о "руке Москвы"... Или Кемп так убежден в своих документах и в поддержке Танка, который дружен с Пероном, что ему вообще ничего не страшно? Убежден, что не выдадут? А если н а ж а т ь? Если весь мир узнает, что Перон укрывает у себя преступника? Если н а ж м е т не кто-нибудь, а Вашингтон? Ну, и как ты намерен это организовать, - спросил себя Штирлиц.
– Напишешь письмо президенту Трумэну? Обратишься к Аллену Даллесу или, того пуще, к его брату Джону Фостеру? Но почему же отдали на заклание Кемпа?

Он ведь одна из ключевых фигур. Мной играют; видимо, играют по-крупному, но эта их игра гроша ломаного не стоит после того, как Роумэн собрал доказательства, что я не убивал ни Фрайтаг, ни Рубенау. А кто? Иозеф Руа? Другие? Пусть ищут. Это их забота. Главное заключается в том, что я н е м о г этого сделать. Кому же тогда выгодно на меня вешать это? Погоди, - сказал он себе, оставь эти вопросы для Кемпа. Не надо заранее строить схему, может войти в противоречие с тем, как пойдет с ним разговор. Если пойдет, - поправил себя Штирлиц, - не замахивайся на неизвестное тебе будущее; "если пойдет" - так надо думать, только тогда желаемое сбудется...>

Штирлиц дождался, когда свет в окнах погас, и сразу же вошел в подъезд дома. <В аргентинских подъездах - испанские запахи, - отметил он машинально, поднимаясь по деревянным ступеням винтовой лестницы, оливковое масло, кофе и жареные чулос', очень аппетитно>.

_______________

' Ч у л о с (исп.) - коржики.

Остановившись возле двери Кемпа, он отчего-то потрогал костяшку, которую повязала ему на руку Канксерихе, прислушался к тишине, царившей в квартире, усмехнулся, подумав, какие слова говорит сейчас этой несчастной толстухе Кемп, укладывая ее в кровать, и нажал на кнопку звонка.

<Он может не открыть цепочку, - подумал Штирлиц, - с него станется>. Прикоснувшись ладонями к двери, он ощутил тепло старого дерева; жара все эти дни стояла по-настоящему летняя, январская. <Ничего, - сказал он себе, - если он не откроет даже после того, что я ему скажу, я высажу дверь, сил теперь хватит, индианка собрала меня, спасибо, индианка, ты добрая волшебница, я вновь ощущаю продольные мышцы спины, так было раньше, когда я выходил на корт, чтобы выиграть>. Он отчего-то вспомнил подвал гестапо, куда его привел Мюллер, разложенные на столике шприцы и щипцы - орудия пытки должны быть примитивными и понятными, только тогда это пугает, - и того молодого эсэсовца, который был дежурным по коридору. За два года до этого он играл с ним против группенфюрера СС Поля, начальника хозяйственного управления РСХА. Молодой эсэсовец слишком уж подхалимски подыгрывал высокому начальнику, тот разгневался, Штирлиц с большим трудом спас его от разжалования, и отец эсэсовца привез в подарок цветы и ветчину, сказав, что семья всегда будет благодарна господину фон Штирлицу. А когда Мюллер посадил Штирлица в подвал, тот молодой эсэсовец перебросил в камеру записку с просьбой съесть ее по прочтении: <Если вы на допросе не будете говорить, что мой папа присылал вам подарки, я стану бить вас вполсилы>...

– Кто?
– голос Кемпа был глухим, и в нем явно чувствовался испуг.

– От сеньора Каверича, - ответил Штирлиц; он знал, что этот усташ возглавлял одно из подразделений безопасности в особо секретном конструкторском бюро профессора Танка.
– По срочному делу.

Штирлиц не очень-то изменил голос, просто говорил, покашливая, с аргентинским акцентом, который сразу же отличим от настоящего испанского.

Лязгнула цепочка, дверь приоткрылась. Кемп, машинально протянув руку за пакетом, хотел было что-то сказать, но, увидев Штирлица, не смог скрыть ужаса.

Штирлиц легко распахнул дверь, вошел в темную прихожую и тихо спросил:

– Надеюсь, вы один?

– Нет, - так же тихо, чуть не шепотом, ответил Кемп, - у меня друзья... Три человека... Они укладываются спать... Сейчас я их позову, я приглашу их сюда...

– Я пришел к вам без зла, - усмехнулся Штирлиц.
– Не тревожьте друзей, давайте пройдем куда-нибудь, где можно пошептаться...

– Нет, нет, приходите завтра, Брунн. Сегодня я не могу...

– Полноте, Виккерс, вы что так испугались? Есть основания бояться меня?

Кемп метнулся взглядом в зрачки Штирлица, когда тот произнес его настоящую фамилию; обернувшись, странно-заискивающе крикнул в темноту:

– Я сейчас вернусь, через пять минут!

– Ну-ну, - Штирлиц усмехнулся.
– Страхуетесь?

Кемп снова впился кроличьим взглядом в его зрачки, а потом как-то по-звериному, выбросив перед собой руку, бросился на Штирлица, успев -за мгновение - ощупать его карманы: оружия не было. Глаза Кемпа сразу же обрели нормальное выражение, в них не было уже испуганной, чисто животной затравленности.