Экипаж
Шрифт:
Андрей Васильевич — веселый, довольный — стоял, приветственно раскинув руки, у входа в главный корпус санатория. А по мраморным ступенькам поднимались к нему, тоже улыбаясь, Ненароков, Игорь под руку с Тамарой и штурман.
— Привет, привет, привет! — Тимченко поцеловал Тамару в щеку, а с остальными обнялся, каждого похлопал по спине.
…Они гуляли по аллеям бывшего барского парка, под их ногами поскрипывал молодой снег, снежок лежал на голых плечах статуй.
Наташа (она приехала к отцу еще раньше)
— Не надо, Валя! Уроните.
— Пускай привыкает. Все-таки внучка летчика. Тимченко оглядывался на них с интересом, даже с некоторой надеждой. На ходу он рассказывал:
— Да нет, теперь уже ничего. Не то, что сначала… Привыкаю помаленьку… Я вот как рассудил: кричать, бегать, требовать особого отношения — это глупость и эгоизм… Получше меня были летчики — и уходили… Верно?.. Не я первый, не я последний… Кончилась цыганская жизнь, пора осесть на землю…
Друзья слушали, удивленные и обрадованные тем, что к их командиру так быстро вернулись уравновешенность и здравый смысл.
— А работать где, в управлении? — спросил штурман.
— Нет. Работать буду в Шереметьеве — к вам поближе…
Они сидели на парковой скамье. Медленно проходили мимо отдыхающие.
— А у меня новости, — говорил Игорь. — Завтра в загс. Иду сдаваться… Но, конечно, пока только заявление! Еще могу передумать, время будет. — Он взял руку Тамары, поцеловал ладонь.
— Передумаешь — ее счастье. Мы ей жениха почище найдем, — сказал Андрей Васильевич полушутя-полусерьезно. И повернулся к Тамаре. — Такие, как он, лет в сорок успокаиваются. Так что учти, тебе еще десять лет мучиться.
— Помучаюсь, — сказала Тамара весело: как всякая женщина, она думала, что знает свое будущее лучше, чем посторонние наблюдатели. Она прижалась лицом к плечу Игоря и не увидела поэтому, как пробежала мимо хорошенькая медсестра и как Игорь — конечно, непроизвольно — проводил ее прищуренным, словно прицеливающимся глазом.
— Значит, женимся, — подытожил штурман. И выступил с предложением: — По этому случаю надо бы. Я принес. — Он достал из портфеля бутылку отличного греческого коньяка «Метакса». — А, командир?
— Можно, — согласился Тимченко. — Пошли. Я знаю одно место… Там закуска — за уши не оттянешь.
— Да зачем закуска-то? — пожал плечами Игорь.
— Пошли-пошли, — Тимченко протянул Тамаре ключ. — А ты беги ко мне, принеси емкости.
…Под предводительством Андрея Васильевича они вышли на снежную полянку. Кругом стояли озябшие березы, а посередине поляны росла невысокая рябина. Листья на ней почернели, съежились, а ягоды были красные-красные и очень большие.
— Вот, — сказал Тимченко с удовольствием. — Самая охотничья закуска.
Разлили по рюмкам, принесенным Тамарой.
— Валя! А когда тебя женить-то будем? — серьезно спросил Тимченко. Ненароков отшутился:
— Подождем
Выпили, закусили сочными горькими ягодами прямо с дерева. Тимченко пить не стал, только пригубил. Но тоже пожевал ягодку. У всех стало тепло на душе — от коньяка, от симпатии друг к другу, от нарядного деревца, вокруг которого они стояли. Несколько тяжелых красных ягод упало на снег.
— Словно капельки крови, — отметила Тамара. А Андрей Васильевич сказал:
— Прилетят снегири — склюют.
Тимченко спал у себя в комнате — просторной, комфортабельной, как и все остальное в этом санатории. Вдруг зазвонил телефон. Андрей Васильевич сел на кровати, взял трубку, спросил густым от сна голосом:
— Анюта, ты?
Энергичный тенорок в трубке сказал торопливо:
— Тимченко! Здоров. Не узнаешь?.. Дерябин я. Вспомнил?
— Дерябин? — обрадовался Тимченко. — Помню, конечно.
— Слушай, тут срочное дело. Я тебя еле разыскал… Слетать можешь? Надо перебазировать отряд на Волгу.
— Ты что? — упавшим голосом сказал Тимченко. — Не знаешь, что ли! Я уже не летаю, списан.
— Да знаю я, знаю, — торопился в трубке Дерябин. — Я договорился обо всем, получил на тебя разрешение. Надо срочно шесть «Яков» перегнать, а людей у меня нету. Неужели не выручишь?
Андрей Васильевич поглядел на светящийся циферблат часов.
— К четырем тридцати буду у тебя.
…Андрей Васильевич ехал в своей машине по совершенно пустой Москве… Мчался по пустому шоссе… Приехал в безлюдный тихий аэропорт. И погнал по пустой полосе в дальний конец: там стояли гуськом «Як-40», камуфлированные как в войну. Почему-то Тимченко нисколько не удивился этому.
Дерябин встретил его возле самолетов. Он был в летном комбинезоне и выглядел не старше двадцати-двадцати двух лет. Этому Андрей Васильевич тоже не удивился.
— Давай скорей, — заторопил он. — Ждут.
— Спасибо тебе, Дерябин. Просто огромное спасибо. Я уж думал, не сяду больше за штурвал… давно мы с тобой не виделись, а?
— С самой войны…
— А ты и не постарел совсем, — завистливо сказал Тимченко. На это Дерябин не ответил, повторил только:
— Давай скорей. За мной пойдешь.
«Як-40» бежал по взлетной полосе, мчались ему навстречу белые и синие огни. Весь экипаж был Андрею Васильевичу незнаком — молоденькие молчаливые ребята. Штурман говорил отчетливо:
— Сто шестьдесят. Сто восемьдесят. Скорость принятия решения!
— Скорость подъема! Скорость отрыва!
Самолет плавно оторвался от земли. Он летел над облаками, под звездами, ровно и мощно гудя двигателями.
Андрей Васильевич обернулся и увидел, что в кабине никого нет. Но он и этому не удивился: во сне не удивляются ничему. Положив тяжелые ладони на рога штурвала, Тимченко сидел и думал о своей жизни…