Эхо во тьме
Шрифт:
— Отец, ему так только больнее будет, — сказала сверху Тафата.
— Он опять без сознания, — сказал Ездра, стиснув зубы и продолжая тянуть веревку вверх. Потом он остановился, чтобы перевести дух. — Жаль, что ты, римлянин, не маленький и не худой. А то я вынес бы тебя на плечах. — Стиснув зубы, Ездра снова потащил его.
Почувствовав, как сверху посыпались камешки и песок, он резко поднял голову.
— Что ты делаешь, Тафата? Оставайся наверху.
— Он очень тяжел для тебя, — сказала девушка, придерживая под уздцы своего осла. — Будет проще
— Но ты не сможешь здесь спуститься. Спуск слишком крутой.
— Смогу.
Ездра смотрел, как она вела осла по обрывистому склону. Маленький осел послушно шел за ней. Как она находила место, по которому мог пройти осел, не подвергая никого опасности, Ездра не знал. Осторожно спускаясь, он опускал вниз и римлянина, пока также не добрался с ним до дна высохшего ручья.
Доведя своего осла до дна, Тафата снова пошла наверх, чтобы помочь отцу. Одного взгляда на израненное лицо римлянина хватило для того, чтобы ее глаза наполнились слезами. Она схватилась за другой конец веревки и стала помогать Ездре. Когда они спустились вниз, Ездра открыл сосуд с водой и приподнял римлянину голову, чтобы тот снова мог попить.
Римлянин рукой остановил его.
— Спасибо, — прохрипел он.
— Лежи, не дергайся. А мы с дочерью пока соорудим тебе носилки из того, что удастся найти, — сказал ему Ездра.
Марк лежал, чувствуя боль во всем теле, и слушал, как отец с дочерью говорят между собой по-арамейски. Потом они вернулись к нему и стали поднимать его на сделанные носилки, и он снова потерял сознание. Он находился на грани жизни и смерти. Один его глаз заплыл и не открывался, зато другим он мог видеть какие-то неясные образы. Уступы по обе стороны высохшего ручья. От каждого сотрясения при ходьбе несущих его людей он испытывал сильную боль, но он был защищен от палящих лучей солнца, потому что находился в тени каменных уступов.
Боль окружала Марка со всех сторон. Очередной раз погружаясь в забытье, он слышал шепот Хадассы: Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною…
15
— Ты совсем себя не жалеешь, моя госпожа, — сказал Юлий Фебе, поправляя узлы, которые он нес, идя за Фебой по узкой аллее возле пристани. — Так дальше нельзя.
— Я сегодня почти и не устала, Юлий. Не волнуйся за меня.
Раб поджал губы. Она просто изводила себя, заботясь о вдовах моряков и их детях. Вставала на заре, работала до середины утра, а потом звала его, чтобы он помог ей донести до нуждающихся семей еду и одежду. Возвращаясь на виллу во второй половине дня, Феба была уже совершенно вымотанной, и оставалось только удивляться, откуда у нее брались силы, чтобы вечерами заниматься в доме еще какой-нибудь работой, которую она специально для себя находила. Застать ее заснувшей за ткацким станком давно стало в доме привычным делом.
— Всех одеть и
— Мы должны делать то, что в наших силах, — ответила Феба и подняла глаза на жалкие лачуги, мимо которых они проходили. — Так много нуждающихся людей, Юлий. — Она смотрела на старое тряпье, которое местные женщины вывешивали на просушку, а перед домами возились в дорожной пыли, играя в воинов, одетые в лохмотья дети. Некоторых мальчиков Феба уже знала и тепло поприветствовала их.
Юлий следил за ее действиями.
— Бедность всегда будет рядом, моя госпожа. Обо всех все равно не позаботишься.
Феба улыбнулась ему.
— Ты недоволен мною, Юлий.
Он снова поправил узлы на плече.
— Прошу простить меня, моя госпожа. Как я могу быть недовольным своей хозяйкой?
Видя его плохо скрытое недовольство, Феба перестала улыбаться.
— Ты прекрасно знаешь, Юлий, я никогда не напоминала тебе о том, что ты мой раб. Если хочешь, можешь хоть сейчас стать свободным человеком.
Юлий покраснел.
— Мой господин, Децим, не допустил бы, чтобы я покинул тебя.
— Но тебе нет нужды чувствовать себя в долгу передо мной, Юлий, — сказала Феба, подумав при этом, что расстаться с Юлием ей будет тяжело. Она всегда могла положиться на него. Ему можно было довериться во всем, и она просто не представляла, что бы она делала без его помощи. К тому же он был прекрасным собеседником.
Юлий сжал руки в кулаки. Как может женщина в возрасте сорока шести лет быть такой наивной? Неужели она не понимает, что он любит ее? Иногда он чувствовал непреодолимое желание сказать ей, какие он испытывает к ней чувства, чтобы она поняла, что он просто не мыслит себе жизни без нее. Лучше быть ее рабом и находиться с ней рядом, чем быть свободным человеком вдали от нее.
— Пока я раб, я рядом с тобой и могу служить тебе так, как ты сочтешь нужным, — сказал он, — а если я получу свободу, мне придется оставить твой дом.
— Я никогда не прогоню тебя из своего дома.
— Если я останусь у тебя, будучи свободным человеком, на тебя перестанут смотреть как на женщину, чье целомудрие не вызывает сомнения.
Феба нахмурилась на мгновение, а потом, поняв смысл сказанного, буквально взорвалась от негодования:
— Да люди никогда не подумают…
— Подумают, можешь не сомневаться. Ты живешь в мире, моя госпожа, но в действительности ты никогда не была частью этого мира. Ты даже не представляешь, на какие злые мысли способны люди.
— Я не такая глупая, Юлий. Я понимаю, что этим миром правит зло. Но тогда тем более мы должны бороться за добро. Мы должны помогать этим людям.
— Но ты же не сможешь помочь им всем.
— Я и не пытаюсь делать невозможное. У тех женщин, которым я помогаю, были мужья, работавшие у Децима или Марка. Я же не могу отвернуться от них, если они живут в нужде.
— А как же Пилия и Кандаса? А Вернасия и Епафра? Разве их мужья работали у господина Децима или твоего сына?