Эхо тьмы
Шрифт:
Лена в очередной раз отбросила со лба надоевшую чёлку, взглянула на перо, что плавно осело рядом, наклонилась, взяла его в руки и поднесла к глазам. Нахмурилась, принюхалась — запах был едким, с ноткой серы, как от спички, что только потухла. Она бросила взгляд на могилу, потом на сестру, и губы её тронула ледяная едва заметная, как трещина во льду улыбка.
— Они смотрят, — сказала она тихо охрипшим и надломленным голосом. — Они знают.
Сестра кивнула, медленно, с печалью, от которой у Лены сжалось горло. Она шагнула вперёд, к тропе, и призрачная фигура
— Ты не уйдёшь… мы видим всё…
Марина лежала в кустах, лицом в грязи, и её тело дрожало, как лист на ветру. Она видела всё — Игоря, мертвеца, перстень, ворону, — и разум её тонул в вязком и чёрном, как смола, ужасе. Сердце колотилось, быстро, неровно, и каждый удар отдавался в висках, заглушая шорох листвы. Она не могла поверить глазам, не могла собрать мысли, разбежавшиеся, как мыши от света. Её руки вцепились в землю, пальцы впились в мокрую траву, а ногти обломались, оставив грязные следы. Она пыталась встать, но ноги не слушались, подгибались, словно кости в них стали резиновыми.
— Это не он… не он… — шептала она и голос её срывался, дрожал, растворялся в ночи. Но образ Игоря — его пустые глаза, кровь на подбородке, хруст костей — вгрызался в её голову, острый, как нож, и не отпускал. Она видела Лену, её холодную улыбку, её силу, и знала: это не просто девка из клуба. Это было что-то другое, что-то такое, от чего нет спасения.
Марина схватилась за ближайшую к ней ветку, пытаясь подняться, как утопающий за соломинку. Сухая ветка громко треснула и звук этот разнёсся над погостом, как выстрел. Девушка рухнула обратно в грязь и сердце её замерло, сжалось в комок. Она из последних сил подняла взгляд, щурясь в темноте, и увидела Лену — та остановилась у кладбищенских ворот, почти скрывшись в тумане. Луна ушла за облака, ночь стала непроглядной, но Лена обернулась, медленно, уверенно, и её глаза — голубые, ледяные — впились в кусты, туда, где была Марина.
Она не могла её видеть. Не должна была. Но Лена знала. Просто знала и всё. Её губы вновь тронула холодная, как лезвие бритвы, улыбка и она кивнула, будто соглашаясь с мыслью, что родилась в её голове. Щёлкнула пальцами правой руки так резко, что движение её кисти напомнило бросок змеи. Марина почувствовала это раньше, чем поняла: горло её сдавило, невидимо, сильно, как будто чья-то рука перекрыла воздух. Она схватилась за шею, пальцы вцепились в кожу, но там ничего не было — только пустота, сжимающая её, как тиски.
Лена отвернулась, шагнула за ворота и фигура её растворилась в тумане, оставив после себя только шорох шагов. Марина упала на четвереньки, задыхаясь, хватая ртом воздух, но каждый вдох был тоньше и слабее, как нитка, готовая порваться. Её глаза слезились, горло горело, и она поползла, цепляясь за траву, за корни, за грязь, что липла к рукам, как нечто живое. Её разум кричал, бился в панике, но тело слабело, подчинялось какой-то невидимой силе, что тянула её вниз, в землю, как мёртвого старика и Игоря.
Она не знала, сколько
Девушка лежала, вымазанная землёй, с глазами, полными ужаса, застывшими в пустоте. Ноги её подогнулись, руки упали вдоль тела, и тишина накрыла её, как саван. Лена ушла, но сила её, та, невидимая, холодная, сжавшая горло Марины в последний раз, осталась. Дыхание остановилось и ночь поглотила её, оставив только ветер, шевелящий траву у избы.
Василиса вышла на крыльцо, сжимая в руках старую синюю тряпку. Её серые глаза впились в правнучку, в её лицо, застывшее в грязи, в её тело, что лежало, как сломанная кукла. Она знала. Знала, что это не просто смерть. Знала, что это только начало.
Глава 6: Видение
Слабый и розовый, словно кровь, разведённая водой рассвет пробивался сквозь тучи над Клинцовкой. Он не нёс тепла, не разгонял тьму, а скорее наоборот, подчёркивал её, растекался по небу тонкой плёнкой, будто кожа, натянутая на гниющий труп. Деревня лежала в тишине, тяжёлой и вязкой, как грязь под ногами. Дома стояли молча, их потемневшие, потрескавшиеся стены казались остовами, давно покинутыми жизнью. Ставни скрипели на ветру, хлопали о рамы, и звук этот, надрывный и пустой, напоминал плач, заглушённый временем. Туман стелился низко, цеплялся за траву, за заборы, за покосившиеся сараи, и в нём Клинцовка выглядела мёртвой, эдакой деревней-призраком, где даже дыхание казалось лишним.
Изба Василисы стояла на окраине у самого леса и её тень падала на землю длинной полосой, словно указывала путь к погосту. Крыльцо, широкое и ветхое, прогнулось под тяжестью тела Марины, лежащей без движения. Её белая, как мел, кожа была вымазана грязью, которая размазалась по щекам и шее, а глаза — полуоткрытые и мутные — застыли, глядя в пустоту. На уголок её рта сначала села жирная, зелёная, с крыльями, гудящими в тишине, муха, а после начала свой путь по губам, оставляя за собой слабый блеск слюны. Василиса стояла над ней, сжимая тряпку в руках, и взгляд её, серый, пронзительный, застыл на правнучке, как лезвие, вонзённое в дерево.
Она знала, что Марина мертва. Чувствовала это в холоде её кожи, в тишине её груди, в пустоте её глаз. Но смерть эта была не обычной — не болезнью, не случайностью. Это было нечто другое, что-то, пропитанное гнилью погоста, запахом крови и шёпотом, который она слышала в утреннем ветерке. Василиса сглотнула, горло её сжалось, оставаясь сухим и шершавым, как кора старого дуба, а потом зашла в избу. Дверь скрипнула за ней, громко, протяжно, и звук этот разнёсся по двору, растворился в тумане.