Егорка
Шрифт:
Потом внезапно по цирку прошёл шум. Сначала лёгкий, как бывает на реке перед бурей. Донеслись приглушённые крики:
«держи», «выскочил». Зрители насторожились, притихли, и среди этой внезапно наступившей тишины раздался оглушительный крик:
— Медведь!..
Некоторые зрители вскочили на ноги, видимо собираясь бежать. Но бежать оказалось некуда: в проходе между манежем и скамейками действительно появился
Какая-то женщина в ярком платье вскрикнула: «Спасите!» — и упала на руки рядом сидящего совершенно незнакомого ей человека. Один мужчина поднял на голову полы длинного пиджака и присел на корточки. Все замерли.
Генка сразу узнал своего друга.
Медвежонок, видимо, обрадовался, что вышел на свободу. Он стал на задние лапы и приветливо загудел. Может быть, всё быстро и хорошо бы окончилось, но послышался хриплый и злой голос. Генка понял: бежит Крысюков.
Генка в один миг очутился внизу. Он не слышал, как дядя Гриша что-то говорил, приказывал, мальчик никого не видел; перед глазами был медвежонок и занесённая над ним трость. Крикнув «не надо!», Генка повис на руке Крысюкова. Тот, зацепившись за что-то, упал и, падая, увлёк за собой Генку.
Медвежонок услышал знакомый голос, проворно подбежал и мордой ткнулся в плечо мальчика. Крысюков, почуяв над собой дыхание зверя, вскочил на ноги и не мог поверить своим глазам: мальчик спокойно стоял рядом с медвежонком.
— Уберите его! — крикнул кто-то.
— Не бойтесь, он смирный. — Генка, положив руку на шею медвежонка, повёл его к выбежавшему навстречу дяде Грише.
Весь цирк гремел от аплодисментов. Зрители аплодировали Генке Сребницкому, а он, смущённый и довольный, не спеша прошёл по проходу и наступил, будто невзначай, на трость Крысюкова.
Когда подымался по ступенькам в свой ряд, услышал, как Люда говорила какой-то незнакомой женщине: «Это Генка из нашего класса… Он страсть какой смелый и отличник…»
Люда, с нетерпением ожидавшая Генку, участливо спросила:
— Не поцарапал?
— Ну, что ты!.. Он не кошка.
— А почему он выскочил? — спросил Коля.
— Клетку забыли закрыть…
Цирк уезжал в соседний город. На площадку, где раньше стояли будки кассиров, подошли автомашины. На них погрузили тигров, а позже медведей.
Когда на одну из больших открытых машин подняли клетку с медвежонком, подошёл
Рабочие цирка узнали его: это был Генка Сребницкий. Никто его не остановил; даже Крысюков, показавшийся на выходе, сделал вид, что ничего не замечает.
Мальчик приблизился к машине и, став на колесо, заглянул в клетку.
— Миша!.. — позвал он так тихо, что никто не услышал его шёпота. Но медвежонок услышал. Он потёрся о железные прутья и тихо, ласково загудел.
— Возьми вот!.. — Генка достал из сумки кусок булки, но медвежонок не стал есть.
— А это будешь? — Генка подал в клетку извлечённые из той же сумки несколько кусочков сахара.
Медвежонок не видел лакомств, он вытягивал к мальчику кудлатую голову, и глаза его блестели, как омытые в воде чёрные камешки.
— Трогаемся, слышь, парень!.. — высунулся из кабины шофёр.
Генка соскочил с колеса. Медвежонок, чтобы лучше видеть мальчика, поднялся на задние лапы, а передними упёрся в прутья.
Машина медленно, плавно покачиваясь на неровных местах, уходила всё дальше и дальше, а Генка ещё долго слышал приглушённый прощальный рёв. Он становился всё тише и тише…
Из цирка выносили какие-то ящики, свёрнутые в огромные грубы ковры, рабочие суетились, но мальчик никого не видел.
Он знал, что пора идти: всё равно в цирк его сейчас не возьмут. На этот счёт Григорий Захарович так и сказал: «Рановато. Главная твоя обязанность теперь — расти и учиться…» Отец с матерью сказали то же самое ещё раньше.
Если бы они знали, как трудно ожидать своего часа. Учиться он, конечно, будет как можно лучше и быстрее, это зависит от него самого, а по географии, если говорить о предметах, он теперь не отстанет, и тигров африканских с уссурийскими тоже не спутает.
Только растёт он очень медленно, почти незаметно; нужно ещё долго ждать, пока он станет совсем большим. Но всё равно терпения, чтобы вырасти, у него хватит.