Эгоист
Шрифт:
— Итак, мы стоим за современную английскую науку, — произнесла она, — и оспариваем сторонников германской.
— Только наоборот, — заметил профессор Круклин.
— Ну да, — поправилась она, нимало не смущаясь, — мы за германскую науку, против английской.
— Речь идет всего лишь об отдельных ученых трудах.
— Итак, мы выступаем в защиту отдельных ученых трудов.
— Слово «защита», сударыня, не совсем точно определяет мою позицию.
— Мой дорогой профессор, в лице доктора Мидлтона вы найдете достойного соперника по части скрупулезной точности формулировок, и вам не следует
И миссис Маунтстюарт взяла под руку Летицию.
— Он похож на обитателя птичьего двора: разгребет землю в поисках неточных формулировок и — давай клевать.
Летиция едва удержалась от смеха — сравнение как нельзя лучше подходило профессору Круклину.
— Впрочем, эти ученые обладают особым, им одним свойственным достоинством, — поспешила прибавить миссис Маунтстюарт, опасаясь, как бы Летиция не усомнилась в том, что ученые мужи служат украшением стола. — Как ни смешны их призрачные сражения, они привносят в застольную беседу свой особый аромат. Вчерашний вечер не в счет: забудем о нем — раз и навсегда. Мы с треском провалились. Это был блистательный провал, не спорю; никто у нас в округе не способен на такой провал, и все же это был провал. Но если среди нас вдруг объявляется таинственная дева, с неутолимой жаждой поглощающая — хм! — все запасы горячей воды с коньяком, имеющиеся на постоялом дворе, и похищающая местные коляски, посудите сами, в какое положение это ставит всех нас! Провал почти неминуем. Мы не застрахованы от непредвиденных обстоятельств. Удивительно, как это мистер Уитфорд умудрился не заметить профессора Круклина! А кстати, мисс Дейл, сам-то он каким образом попал на станцию?
— Его, по-видимому, ослепил блеск, с каким вы обрисовали ему профессора Круклина. К тому же он видел лишь оборотную сторону портрета, ту, на которой не было изображения.
— Вот оно что! Как он, однако, предан своему кузену!
— Он верный друг.
Миссис Маунтстюарт переменила тему.
— Что касается доктора Мидлтона, — сказала она, — то если я буду часто с ним общаться, мой лексикон распухнет до гигантских размеров. Я нахожу его манеру заразительной.
— Это лишь форма, в которую облекается его чувство юмора.
— Вчера, когда, сидя за собственным столом, я чуть было не впала в отчаяние, эта форма, как видно, передалась и мне, и я до сих пор не могу от этой формы отделаться. Чуть ли не всю ночь — о, что это была за ночь! — я обращалась к собственной подушке с монологами а-ля доктор Мидлтон. Как вам показался вечер, моя милая? Но только правду! У меня у самой сложилось совершенно определенное мнение: это был концерт для соло на контрабасе. Аудитория напоминала собрание насекомых, оглушенных грозою. Я испытывала живейшую признательность к полковнику де Крею за его интерлюдии, но слышала одного доктора Мидлтона. Все мои гости, казалось, оцепенели от шума, — словно кто-то катал шары у них над головою.
— А мне было занятно.
— В самом деле? Вы меня радуете. Как знать, быть может, мои гости были искренни, когда поздравляли меня с исключительно удачным вечером? Видите, до чего я докатилась! Как будто я не знаю, что эти бессовестные
Сэр Уилоби сделал шаг, другой и остановился, чтобы посмотреть вслед Летиции, плавно удалявшейся в направлении к дому.
Так мы порою останавливаемся на берегу ручья и, забывшись в созерцании природы, любуемся тем, как, распластав свои лепестки, цветок погружается в прозрачную воду.
Сэр Уилоби, как бы в блаженном забытьи, стоял и чему-то улыбался.
Глава тридцать четвертая
— Доброе утро, дорогая миссис Маунтстюарт! — словно очнувшись, приветствовал сэр Уилоби почтенную гостью. — Отчего она убежала?
— Кто убежал?
— Летиция Дейл.
— Ах, Летти Дейл? Если у вас это называется убегать… Вероятно, она хочет продолжить интимную беседу с Верноном Уитфордом, которую я прервала. Ваш элегический тон, признаться, меня напугал. Пойдемте, сядемте на какой-нибудь скамейке, подальше от доктора Мидлтона. А то его присутствие оказывает на меня гипнотическое действие, и я сама начинаю говорить по-латыни. Вчера я совсем поддалась его влиянию. Отныне и во веки веков имя доктора Мидлтона будет связано для меня с воспоминанием о неудавшемся вечере и соло на контрабасе. Мы не спелись.
— Зато Гораций был в ударе.
— Чего нельзя сказать о вас, дорогой сэр Уилоби.
— Да и Летиция… то бишь мисс Дейл, говорила, как мне показалось, чрезвычайно хорошо.
— Она разговаривала с вами, а следовательно, хорошо. Но тесто не поднялось — дрожжи оказались негодными. Вы пускали шпильки по адресу полковника де Крея и навлекли на себя неудовольствие доктора Мидлтона. У меня до сих пор гудит голова от звуков его голоса, право! Но где же ваша повелительница?
— Которая?
— Неужели нужно называть ее по имени?
— Ах, вы о Кларе? Верно, где-нибудь бродит. Вот уже час, как она мне не попадалась.
— Какая славная беседка, — сказала миссис Маунтстюарт, усаживаясь. — Наши вкусы и пристрастия, дорогой мой сэр Уилоби, — кто может дать себе в них отчет? Никогда не знаешь, радоваться ли тому, что должно произойти, или сожалеть. Я хотела бы поговорить с мисс Мидлтон.
— Фарфоровая плутовка будет к вашим услугам — ведь вы с нами завтракаете, надеюсь?
— О, да вы, я вижу, принялись меня цитировать!
— Я вас цитирую во всех случаях жизни. Впрочем, ваше определение: «Целый роман на кончиках ресниц», пожалуй, уже несколько устарело.
— Роман? Ах, вы о Летиции Дейл!
— Разумеется, о ней. Вы не находите, что в ее чертах появилось нечто более серьезное?
— Еще бы!
— Но я не хочу этим сказать, что роман совсем улетучился с ее ресниц.
— Разумеется, нет. Он просто уже вышел из печати.
— Вы, как всегда, попали в точку, сударыня.