Эгоист
Шрифт:
Впрочем, он тут же отказался от бесплодных догадок, которые только мешают добраться до истины, подобно тому как, встряхивая барометр, мы только мешаем стрелке установиться и предсказать погоду. Итак, положившись на собственное чутье, он направил свое внимание на главные действующие лица. Известно, что когда общество распадается на партии, виновника раскола следует искать среди представительниц наиболее обворожительной части этого общества и что во все времена подобная честь выпадает на долю Елены Прекрасной. Полковник этой истины не забывал, а мисс Мидлтон была божественно прекрасна: смех ее пронизан солнцем, улыбки полны таинственных теней, — словом, это девушка, созданная для счастья и любви.
И нет такого мужчины на свете, кто бы мог думать иначе. Воспитание и хорошие манеры
А коли так, долг джентльмена предписывал де Крею, хотя бы мысленно, изругать последними словами чудака, не умевшего оценить по достоинству доставшееся ему сокровище. Ну и осел же этот Уилоби! Де Крей и раньше знал — от женщин, с которыми в свое время его приятель имел дело, — что это человек вздорный, придирчивый и взбалмошный; знал также и то, что одна из них, блистательная Констанция, сбежала от него чуть ли не из-под венца, а другую, — ту, что пожертвовала ему гораздо большим, чем Констанция, — он довел до гробовой доски. И все же Гораций не мог допустить, что Уилоби окажется таким ничтожеством, что он так дурацки себя поведет и, завоевав девушку, подобную Кларе Мидлтон, пойдет на подобный риск, да еще в начальной поре, будучи только женихом этой девушки! Глядя на Уилоби, можно было подумать, что они уже по меньшей мере лет десять как женаты.
Дав волю своему воображению, де Крей мысленно набросал ее портрет — такой, какой она будет лет через десять: все еще юная, но уже по-женски умудренная и еще более женственная, чем в пору девичества; быть может, к коленям ее жмутся два-три малыша, которым она, не изведавшая любви к мужчине, отдает всю силу любящего сердца.
Но мысль о Кларе Мидлтон, матери двух прелестных малюток, в свои двадцать девять лет так и не изведавшей ни любви к мужчине, ни, быть может, настоящей любви мужчины, была для полковника невыносима.
Чтобы успокоиться, он напомнил себе, что ей покуда всего лишь девятнадцать и что она еще не замужем.
Да, но она помолвлена и нелюбима! Он готов об заклад побиться, что она нелюбима. А она не из тех девиц, что удовлетворяются большим домом и мужем с аристократическим профилем.
Но вот в туманном зеркале будущего на смену печальной картине, рисующей Клару, которая материнством утоляет свою сердечную тоску, его глазам представилась другая картина: Клара бездетная, любящая и любимая роковой, трагической любовью.
Так или иначе, удел ее был жесток.
В какую, однако, трясину увлекло его необузданное воображение! Он не знал, как из нее выбраться: вперед ли идти или назад? Чувство подсказывало, что вперед. Но воображение уже не освещало ему пути, поэтический ореол, окружавший мисс Мидлтон, растворился в тумане, де Крей увяз в своей трясине по колено, с каждой минутой она его затягивала все глубже, и он испытывал одно-единственное желание — вновь увидеть Кларино лицо и глядеть, глядеть на ее черты! Ни о чем другом он уже не мог думать.
Рассудок его оказался в полном подчинении у сердца — а это ли не доказательство, что сердце его пленено?
Де Крей не переставал изумляться. Ведь до сих пор это он безнаказанно смущал сердца! Что же было в лице, во всем облике мисс Мидлтон такого, что заставило красивого светского сердцееда, насчитывающего тридцать лет и примерно столько же романов, попасться в ее сети? «У каждой пули — свое назначение». И вот предназначенная ему пуля наконец его настигла. Несчастный случай, приключившийся с Флитчем, сыграл роль спускового курка. Лишь после того как раненное навылет сердце пытается возобновить свое биение, обнаруживаются истинные размеры катастрофы. Сердце полковника, едва он позволил себе вспомнить мисс Мидлтон, склонившуюся над его поверженным телом и затем шагающую с ним по дороге к Большому дому, разделило судьбу злополучной фарфоровой вазы. Быть может, все дело в ее речах?
Де Крей вновь ощутил потребность ругнуть своего приятеля. За что он ее терзает? А он, несомненно, ее терзал.
А что, если Уилоби и сам мечтает о разрыве?
При этой мысли в де Крее на секунду проснулся красавец офицер, избалованный вниманием дам, и ему показалось, что сердцу его нанесен не такой уж непоправимый урон; однако, вместо того чтобы забиться сильнее, сердце почему-то слегка сжалось.
Не надо забывать, что в нашем полковнике билось не просто мужское сердце, а сердце мужчины-победителя. Он принадлежал к породе романтических героев, которые упиваются погоней, пленением жертвы и подчинением ее воли своей; отбить ее у соперника, быть свидетелем сомнений и колебаний свежей юной души и в конце концов добрым старым способом сломить ее сопротивление, словом, поймать красотку во всей ее трепетной прелести… А теперь, когда де Крею показалось, что сердце его лишь слегка задето, он мог судить о Кларе хладнокровно: ведь он стремился ее завоевать, во-первых, потому, что свет с восхищением глядит на завоевателя, и, во-вторых, оттого, что самая борьба обычно повышает цену трофея, а победа освежающим образом действует на тщеславие.
Вступать в единоборство с Уилоби ему было не впервой. Бывало, победителем выходил он, бывало — Уилоби.
Огромное состояние и широкий образ жизни давали его приятелю преимущество у самого старта. А с женщинами старт зачастую решает дело. Ну, и, разумеется, удача.
Скачущее сердце полковника де Крея сжалось не долее чем на секунду, — это был всего лишь взгляд через плечо на полном галопе. Очарование, которое представляла Клара для человека его темперамента, точнее говоря, именно для него, де Крея, — хотя бы потому, что на собственном примере он убедился в ее власти над мужским сердцем, — это очарование было залогом того, что она достойна домогательства, даже в том случае, если соперник проявляет готовность ее выпустить.
Он вдвойне удивлялся безумию Уилоби. Его обращение с невестой могло означать только две вещи: либо досаду, либо полное охлаждение. Тщеславие, да и здравый смысл подсказывали, что первое предположение вероятнее. Относительно чувств, которые она питала к Уилоби, де Крей тоже пришел к кое-каким заключениям и решил, что так же точно разгадал и Кларин характер: это был ангел, но ангел, не лишенный лукавства; небожительница, заимствовавшая кое-какие земные повадки. В лексике полковника имелось такое определение, как «резвая кобылка», но было в Кларе — в ее манере держаться, во взгляде — нечто такое, что не позволяло опустить кисть в водосточную канаву, из которой де Крей привык черпать краски для своих повседневных этюдов.
Итак, предстоит выяснить, ошибся ли он на этот раз — впервые в жизни! — или нет. Если не ошибся, у него есть шанс на успех.
Нет ничего бесчестного в том, чтобы спасти девушку от постылого брака. Де Крей попытался было убедить себя, что он оказал бы услугу и Уилоби, да устыдился такого жульничества с самим собой. В конечном результате Уилоби был бы безусловно в выигрыше. Но этой мыслью можно успокоить щепетильное чувство чести лишь задним числом, после совершившегося факта. Покуда же де Крею придется выступить противником Уилоби и вынести косые взгляды света, который обвинит его в вероломстве.