Его глазами

Эллиот Рузвельт

Пока отец отдыхал на борту «Куинси», его посетили три важных гостя. Позднее Анна рассказывала мне, что отец был крайне утомлен напряженной работой последних двух недель, похудел и держался главным образом на нервах. И все же, несмотря на усталость, он охотно принял этих посетителей. Первым прибыл египетский король Фарук; они с отцом беседовали о длинноволокнистом египетском хлопке, который Америка закупала во время войны, о значении двусторонней торговли после войны, о тысячах американцев, которые, — с уверенностью заявил отец, — будут приезжать в качестве туристов в нильскую долину. В тот же день явился встреченный

соответствующими почестями второй коронованный посетитель, император Эфиопии, темнокожий Хайле Селасие. Император оживленно беседовал с отцом о реформах, которые он начал осуществлять в своей стране, и с готовностью заявил, что разделяет надежду отца на установление более тесных отношений между США и Абиссинией после войны.

На следующее утро отец принял третьего посетителя: короля Саудовской Аравии Ибн Сауда, который впервые выехал за пределы своего королевства. Он прибыл на американском эсминце, и, когда последний пришвартовывался к «Куинси», отец и его спутники могли видеть шатер, раскинутый на палубе для того, чтобы король мог спать на открытом воздухе В этот день моя сестра Анна благоразумно покинула отца и отправилась в Каир из уважения к мусульманскому обычаю, по которому женская часть семьи живет изолированно.

Король и президент обсудили сначала еврейский вопрос в Палестине. Отец надеялся убедить Ибн Сауда в справедливости переселения в Палестину десятков тысяч евреев, изгнанных из родных мест в Европе, преследуемых и кочующих по всей земле. Как мне рассказывал впоследствии Бернард Барух, отец признался, что из всех разговоров, какие он имел в своей жизни, наименьшее удовлетворение он получил от беседы с этим арабским монархом человеком несгибаемой воли. Кончилось тем, что отец обещал Ибн Сауду не санкционировать никаких мероприятий США, враждебных арабскому народу.

Что касается Сирии и Ливана — французских колоний, населенных преимущественно арабами, — то отец сказал своему посетителю, что французское правительство дало письменное обязательство предоставить Сирии и Ливану независимость. Отец заверил Ибн Сауда, что он может в любое время потребовать от французского правительства выполнения данного обещания и что он окажет ливанцам и сирийцам всяческую поддержку, за исключением только поддержки силой.

Ибн Сауд завистливо разглядывал кресло на колесах, в котором сидел отец. К изумлению короля, отец немедленно преподнес ему это кресло в подарок.

Затем «Куинси» направился по Суэцкому каналу в Средиземное море; начался первый этап продолжительного путешествия домой. В Алжире отец сделал короткую остановку в ожидании ответа на вопрос, будет ли де Голль продолжать капризничать или удостоит отца визитом в соответствии с посланным ему приглашением. Ответ, присланный через посла Каффери, гласил: «По ряду причин де Голль не может в данный момент оставить Париж. К сожалению, Алжир находится слишком далеко» и т. д. и т. п. Отец пожал плечами, и «Куинси» направился в Ньюпорт-Ньюс.

Возвращение домой после столь успешной и богатой событиями конференции было омрачено печальным концом. В пути, к западу от Александрии, у одного из самых старых и близких друзей отца — Уотсона произошло кровоизлияние в мозг, и он умер. Не удивительно, — говорила мне Анна впоследствии, — что отец был так безумно утомлен, когда, наконец, добрался до Белого Дома.

И все же, встретившись с матерью,

он сказал ей со своей обычной горячностью:

— Прочитай-ка Крымское коммюнике — какой путь оно намечает! Из Ялты в Москву, Сан-Франциско и Мексико, в Лондон, Вашингтон и Париж! Не забывай, что в нем упоминается и Берлин. Эта война была всемирной, и мы уже начали строить мир для всего мира.

Заключение

Делу построения всеобщего мира было положено начало, и притом хорошее начало. Но где-то, в какой-то момент после смерти Франклина Рузвельта положенное им хорошее начало было испорчено. Быть может, «испорчено» слишком слабое определение. Быть может, следует сказать: мир быстро покидает нас.

Доказательства справедливости этого вполне продуманного утверждения можно встретить на каждом шагу. «Мира нет» — кричит Уолтер Липпман; газеты сообщают о передовых воздушных базах в самой восточной части нашей административной зоны в Германии и рассказывают, как там накапливаются наши воздушные силы, как вместо «устарелых» «Р-51» они вооружаются новейшими, самыми быстроходными самолетами с реактивными двигателями. Настойчиво встает вопрос: для чего?

Или взять хотя бы подозрения, вызываемые нашим ревнивым, сумасбродным отказом поделиться «секретом» атомной бомбы, «секретом», который по категорическому заявлению всех ученых, работавших над Манхэттенским проектом, вовсе не секрет. И тем не менее, мы прижимаем эту губительную игрушку к груди, прячем ее от своих «ненадежных» союзников и предпочитаем отдать ее во власть людей в военных мундирах, словно мы милитаристское государство, а не гражданская демократия, основанная нашими великими предками.

Таких доказательств можно без малейшего труда привести бесчисленное множество.

Наша задача выяснить, какие причины привели к тому, что мир быстро покидает нас, к тому, что на вашингтонских приемах за рюмкой коктейля «осведомленные» люди говорят о войне с Советским Союзом «предпочтительно до 1948 года», иными словами до того, как Советский Союз сможет усовершенствовать свой вариант атомного оружия. Почему корреспонденты могут писать: «Каждый европейский государственный деятель руководствуется во всем затаенным убеждением, что он должен действовать, исходя из перспективы войны между Англией и Россией, в которую будут вовлечены и все другие народы»? Нам надо выяснить, кто эти государственные деятели; нам надо выступить против этого затаенного убеждения; нам надо бороться за всеобщий мир, который казался так прочно обеспеченным, когда вслед за Днем победы над Германией наступил День победы над Японией.

И нам надо начать с ответа на вопрос: какие же перемены заставили нас покинуть путь мира и броситься в панике в противоположном направлении.

На мой взгляд, для ясного понимания и правильной оценки всех послевоенных политических событий надо прежде всего понять и усвоить одно обстоятельство. Это обстоятельство заключается в том, что со смертью Франклина Рузвельта силы прогресса потеряли своего влиятельнейшего, способнейшего защитника. С его смертью умолк голос, громко призывавший к единству всех государств и народов мира. Более того, для народов всего мира он был символом Америки и свободы; на нем зиждились их надежды на освобождение и на новую жизнь в мире и изобилии. С его смертью умерла часть их надежд и их вера.