Ego - эхо

Лукницкая Вера

Может быть, это угнетало маму? Может быть - то, что у нее не было высшего образования? Ну, так случилось. Но люди могут быть счастливы своей жизнью и без него?

ИЗ МАМОЧКИНОГО ПИСЬМА С КОЛЫМЫ

"...Моя душа наполняется чувством нежности, радости, любви и даже благодарности, последнее, может быть, будет тебе непонятно....

...Я, читая твое письмо, где ты пишешь, что ты похожа на меня тем, что умеешь скрывать переживания от окружающих, удивлена. Удивлена тем, что откуда ты знаешь, что в моей веселости крылись переживания.

Ведь я никогда об этом не говорила. Я благодарна тебе за чуткость и наблюдательность".

А папка рядом, такой далекий по жизни, такой родной по натуре, так счастливо улыбался, что я - рядом, и мама, и Вера Захаровна, и все близкие. Все - рядом! Такая полнота ощущений посетила его первый и последний раз в жизни. Может быть, еще раз -тогда, когда он рискнул без документов идти на защиту Ленинграда.

На вечере было несколько пожилых, манерных людей, они сменяли друг друга у рояля слоновой кости, клавиатуру которого, как маленькие Атланты маленькое небо, поддерживали бронзовые изящные статуи.

В центре порхала нервная хозяйка с вечной папиросой во рту, в шелковом коротком на удлиненной талии платье с напуском над бедрами, сшитым, только что, по последней моде ее портнихой Галиной Алексеевной, что жила этажом ниже.

Время от времени, оттесняя слишком музыкальных гостей, рыженькая бестия сама садилась к роялю и, аккомпанируя себе тронутыми подагрою пальцами, пела разные арии и романсы. Голос был сиплым от табака, или от упоения она пикантно подхрипывала? Мне не понравилось. Я почувствовала неловкость, сравнивая бабушкин заливистый гладкий голос без рояля. Бывало, запоет:

Глядя на луч пурпурного заката,

Стояли мы на берегу Невы...

И я представляю себе героев, их страдания, несбывшиеся мечты, и... текут по щекам слезы.

Вы руку жали мне. Промчался без возврата

Тот сладкий миг, его забыли вы...

А здесь - после романса - будуар с валерьянкой.

Но все равно, я рада за папу, что Вера Захаровна есть.

Папа ведь с ней. Ему никак нельзя с недоброй.

Пусть себе подхрипывает, если ей нравится.

И папа так часто теперь произносит имя Вера. Вслух. И ему легче...

– Папа не умер! Не умер!
– Сама услыхала, что кричу в абсолютной тишине. Да это же мой летчик замолчал. Потому тишина, и я себя услышала. Мотор выключил?

Я вскочила. Не знаю почему. Как подпрыгнула. Щели не очень высокие, и так все видно: самолет сначала остановился и сразу взвыл, накренился и рухнул, за ним черный, как сажа, дым, и почему-то еще белый - полосой. Может, это не дым - пар? А наверху над хвостом - зонтик с ручкой. И расстояние межу ними быстро увеличивается. Зонтик на месте, а хвост - летит вниз...

Это же парашют! Это мой летчик! "Летчик, миленький, что ты наделал? Я уже не сержусь на тебя, ни за что не сержусь, ни за бомбы, ни за страх, ни за папину смерть. Ты совсем один там летаешь. Ну, сделай что-нибудь! Улети подальше, ну

что ты стоишь на месте под зонтом? Солнце, тебя же видно! Спрячься! Я должна знать, что ты жив! Я ведь только вопросы задавала. Разве от вопросов падают? Прости... Я же верю - все правильно! Только я не все понимаю. Прости, летчик! Самолета уже нет, но тебя - еще хуже - тебя убьют теперь!

– Верочка, успокойся, ну, не плачь, они лежали, не могли уже подниматься... Понимаешь, папа твой пришел раненый с передовой, пешком... Добрался до кровати, сразу лег, не понял... а потом не смог встать. Я приходила. Всем было плохо, Верочка. Пойми. Я сама слышала, как он сказал: "Как же я не увижу мою Верусеньку?
– А потом заволновался и добавил такое сокровенное: - Мне легко, потому что Верусенька моя далеко от смерти".
– И тут же перескочила на другое: - Надо же, какое совпадение, никак не думала, что увижу тебя здесь, на Кавказе, да еще в щели под бомбежкой.
– И снова о папе: - Потом разбомбило нашу лестницу. Я уже не могла подняться к папе твоему... Всех снимали через окна две пожарные машины: в одну, покойников, в другую нас, живых.

– А папу?

– Папу я не увидела...
– запнулась, - в какую...

Папа не умер. Летчик с бомбами и папа - они одинаковы, они - вместе. Не потому что у них смерть. Они есть, раз сейчас я с ними...

А почему, если она не видела - сказала, что папа умер? Я не стала ей ничего объяснять. Разве это можно объяснить словами?

Все сместилось, смешалось. Галина рассказала тогда, что работает в кондитерской у армянина, в центре города - продает пирожные. Спрашивала, как я живу. Можно было не спрашивать. И так все видно. А где живу, сказала; все равно она не пришла - далеко. Восемь километров пешком от пирожных? Путь долгий. В два раза длиннее, а то и больше.

Вскоре похолодало - осень. Зима потом. Я работала на немцев, стала забывать о ней.

А следующим летом случайно столкнулись. Встретились на том же вокзале, только не в земле, а на перроне, уже после оккупации. Галина все также приветливо улыбалась, такая же кругленькая, чистенькая, розовая, довольная жизнью и собой. Я искала постоянное жилье в городе. В Николаевку ездила редко, в основном подработать у бывшей подруги. Работа изматывала, электрички стали перегруженными, иногда приходилось даже на подножках висеть.

Тогда-то Галина и показала мне рукою в сторону, где в одном из домиков недалеко от станции раньше сдавалось время от времени жилье. Авось повезет...

И вот ведь как бывает: по ее рекомендации Шураня мне было отказала. А позвала потом - на потребность своей души.

КОГДА КОНЧАЕТСЯ СКАЗКА

прелюдия одиннадцатая

М

не послышалось: "Девочка, вернись!" Я замерла: "Не может быть, она ведь отказала". На том же месте, у калитки, под акацией, та же женщина, и снова: "Ну, иди же сюда, девочка!"