Эффект Сюзан
Шрифт:
Тит и Харальд подошли вплотную к стеклу. Девушке некуда деваться. Она находится между тремя улыбками шириной с амбарные ворота.
Девушка показывает в мою сторону. Пальцы ее немного дрожат.
— А она? Мне надо отчитываться обо всех, кто тут проходит.
— Сюзан? — переспрашивает Лабан. — Она наш водитель. И кедди[19].
— У нее нет водительского удостоверения.
Это сообщение приводит Лабана в некоторое недоумение. Но он с пониманием кивает.
— Хорошо, что вы предупредили, — говорит он. — Мы не пустим ее за руль.
Ворота открываются. Мы садимся в машину. Лабан за рулем. «Вольво» смущенно
— Ваш кедди! — восклицаю я.
— Мы же разводимся, — говорит Лабан. — Я упражняюсь в том, чтобы представать перед миром в качестве одинокого мужчины. Почему она говорит, что у тебя нет водительских прав?
Я молчу. Мы выходим из машины. Нас ждет маленький плоский зеленый катер. У трапа по стойке «смирно» стоит рулевой в форме.
Что-то заставляет меня вернуться к девушке. Она кивает мне, настороженно, но дружелюбно. Лабан взвалил ответственность на свои широкие плечи. Пообещав, что мы живем в лучшем из миров.
— А какая из машин тут принадлежит Хайну?
— Он сегодня был не на машине.
— Прилетел на вертолете?
— Мне кажется, я видела маленький джет.
— Наверняка торопился, — говорю я. — Предвкушал подарки.
Она мечтательно смотрит на Лабана.
— Наверное, здорово с ним работать?
— Просто классно, — отвечаю я.
Острова Кронхольм находятся между морским фортом Миддельгрун и островом Вен, в проливе Эресунн, разделяющем Данию и Швецию. Название островов мне хорошо знакомо. Но только сейчас, когда мы приближаемся к ним, я наконец могу на них посмотреть.
В первую очередь мы видим парк ветряных генераторов перед так называемой «Ракушкой». Это архитектурное сооружение, в котором есть пять извилистых этажей, и выглядит оно так, будто его выбросило на берег. За ним находятся ангары, складские здания и небольшая диспетчерская вышка. Над территорией возвышаются два больших крана, тут явно идет серьезная стройка.
Я воздерживаюсь от вопросов об островах, да и кого спрашивать? Лабан считает, что движущей силой истории являются произведения великих композиторов. Я считаю, что это естественные науки. Все остальное, что происходит вокруг, просто отвлекает внимание.
Но все равно вопрос висит в воздухе. И, конечно, именно Харальд вводит нас в курс дела.
— Я посмотрел, что пишут об островах в интернете. Они были проданы одному консорциуму, когда в прошлом году в Дании изменилось природоохранное законодательство и прибрежные территории перестали быть заповедником. С тех пор птиц попросили переселиться, огромные территории засыпали и построили несколько объектов, в том числе небольшой аэропорт, парк ветряных генераторов, здания, которые мы видим, и поле для гольфа. Все началось в восемьдесят восьмом году. Когда Министерство охраны окружающей среды создало комитет по надзору за развитием копенгагенского порта. В частности, они хотели остановить продажу островов в Эресунне. В начале мая восемьдесят девятого комитет представил заключение, в котором содержалось исключительное предложение. Одно из самых продуманных в истории Дании. Это согласно Википедии. Об управлении сорока двумя километрами портовой набережной и сорока километрами береговой линии в течение тридцати лет. И создании шестнадцати тысяч домов, двадцати пяти тысяч рабочих мест и обеспечении
Мы внимательно смотрим на него. Какой-то частичкой своего сознания родители никогда не могут понять, что дети уже научились ходить и даже способны составить несколько вразумительных предложений.
Нас ждет гольф-кар, он тоже зеленый, того же цвета форма водителя и стоящего рядом с ним мужчины. От гавани дорога круто поднимается вверх. Острова на самом деле когда-то были плоскими, все холмы здесь искусственные. Еще один поворот — и вот мы у «Ракушки».
Вблизи она уже не кажется ракушкой, выброшенной на берег. Это гигантская пятиэтажная конструкция из стали и стекла, в плане напоминающая суперэллипс.
Поле для гольфа начинается прямо за зданием и занимает всю площадь одного из островов. Деревья тут такие высокие, что, должно быть, их пересадили сюда уже взрослыми. Здесь несколько километров цветочных клумб и маленькие японские мостики, перекинутые через небольшие каналы. С того места, где мы стоим, я вижу два храмовых павильона, в которых, если вы подустали махать клюшкой, вам наверняка предложат чай в изящных маленьких чашечках времен династии Мин, на которых уж точно будут написаны какие-нибудь мудрые изречения, например, «Истинное богатство находится в вашем сердце».
Но на островках и на поле для гольфа есть еще одна особенность, на которую я обращаю внимание: здесь много зеленых человечков. На узкой ленте асфальта, идущей вдоль пляжа, я вижу три джипа, в каждом по двое мужчин, едут они медленно, как будто любуясь видом. У входа в «Ракушку» стоят два охранника, заложив руки за спину. Вдалеке, где заканчивается поле для гольфа, я вижу небольшую гавань и короткую дамбу, ведущую к посадочной полосе, и повсюду — на причалах, на самой дамбе и рядом с посадочной полосой — маленькие зеленые человечки.
Их форма того же цвета, что и трава на поле для гольфа. Может быть, они здесь только для того, чтобы убирать обертки от конфет и помогать гостям, а также следить за тем, чтобы не налетели птицы и не загадили «Ракушку» своим пометом. Но почему-то я сомневаюсь в этом. При всей своей непринужденной роскоши, Кронхольмские острова, похоже, находятся под чьим-то пристальным наблюдением.
Торкиль Хайн стоит метрах в пятидесяти, спиной к нам. Гольф-кар движется бесшумно, и Торкиль еще не заметил нас. Он стоит в центре небольшой группы. Но он такой человек, что будет в центре любой группы, независимо от ее размера.
Он замахивается клюшкой в тот момент, когда мы оказываемся рядом с ним. Впервые я обращаю внимание на его физическую форму.
Наверное, он почувствовал наше присутствие. Он выпрямляется, опускает клюшку и оборачивается.
Пятеро человек вокруг него — три женщины и двое мужчин — с физиологической и юридической точки зрения такие же люди, как и мы. И все же они смотрят на нас так, как будто мы обитатели совсем другой вселенной.
На них свободная одежда, предназначенная для любой погоды, такого дизайна и качества, какого не встретишь в свободной продаже, но которую Коко Шанель могла бы сшить специально для них, если бы прожила еще сорок лет.