Эффект Сюзан
Шрифт:
Успеваю об этом подумать, и тут же возвращается обычное время. И обычные мысли, и думаю я только об одном — как сбежать.
Я успеваю добежать до диванов в тот момент, когда монах появляется из-за угла.
Он немного растерян. Но спокоен. Наверное, спокойствие приходит от молчания, круговой молитвы, вида на Фуресёэн и пива в бутылках из-под шампанского.
Спокойствие это в ближайшее время ожидает проверка на прочность.
— Мы пытаемся найти его. Он может быть где-то на территории.
— Я заеду в другой раз.
Он не просит меня подождать. Да в этом и не было бы никакого смысла.
Он провожает меня
— Может быть, что-то передать отцу Корнелиусу?
Я смотрю ему в глаза.
— Пожелайте ему счастливого пути.
Он явно удивлен.
— Он сейчас не собирается никуда уезжать.
— И тем не менее.
Я нажимаю на педали. Немного отъехав, оборачиваюсь. Монах в раздумье смотрит мне вслед.
27
«Тропический Копенгаген» находится на территории бывшего общинного выгона на острове Амагер, это восемь зданий из стали и стекла, в каждом из которых тропические пальмы могут достичь тридцатиметровой высоты и все равно под крышей останется место для полипропиленовых мостков, с которых посетители могут осматривать всю оранжерею сверху.
Если что хорошее и можно сказать об этом здании, так это то, что оно построено в виде восьми правильных многогранников с пятиугольными гранями, что заставляет любого математика вспомнить удивительно элегантное Эвклидово доказательство того, что именно этот многогранник является последним из пяти платоновых тел.
А в остальном это заведение вызывает у меня легкий дискомфорт. Вам предлагают заплатить триста крон за вход, чтобы вы могли прогуляться по центральноафриканской парной бане, где попугаи тарахтят, как строительная площадка, и где все время надо пригибаться, чтобы вас не сбили с ног летающие насекомые величиной с кокосовый орех, и еще не спускать глаз с разнузданных обезьян, которые так и норовят вытащить у вас из сумки кредитные карточки и помаду. И в это же время вы должны постараться вытеснить из головы тот факт, что благодаря современной технике и современной физике — к которой я имею непосредственное отношение — ежедневно вырубают тысячу двести квадратных километров тропических лесов, небольшой кусочек которых мы устроили здесь, на Амагере. Кусочек, который никогда не считался заповедником и поэтому скоро будет уничтожен. И когда вы в конце концов добираетесь до ресторана, то оказывается, что он называется «Голубой окапи», и вы думаете, что и им скоро придется любоваться лишь в виде чучела.
Но ничего не поделаешь, Лабан и близнецы решили, что мы встречаемся здесь. Потому что они тут всё обожают.
У Лабана какая-то особая привязанность к тропикам, однажды он сделал запись криков попугаев и написал на тему этих звуков музыкальную пьесу, которую потом продал оранжерее для ее телевизионной рекламы. Ну а Тит, разумеется, любит животных.
Они ждут меня, и они уже сделали заказ, и еду уже принесли — традиционное блюдо из Ганы — «фуфу», что-то вроде каши из кукурузы и маниоки с ярким красным соусом из орехового пальмового масла. При других обстоятельствах я бы с удовольствием это съела, но сегодня не могу даже притронуться к еде. Лицо Хенрика Корнелиуса, наполовину закрытое мыльной водой в метре от меня, то и дело возникает перед глазами.
— Мы побывали у Кирстен Клауссен, — говорит Харальд каким-то замогильным голосом. — Она
Они выжидающе смотрят на меня. Словно полагают, что я сейчас разделю их возмущение.
— И что?
С 2013 года Министерство по делам церкви продает пустующие церковные здания, пытаясь как-то зарабатывать, раз уж поток клиентов иссякает. Обычно, когда я возвращаюсь на велосипеде из Института экспериментальной физики домой, я делаю крюк и проезжаю через район Биспебьерг. Во время этих поездок мне довелось наблюдать, как была выставлена на продажу церковь Грундтвига, а потом продана и превращена в дешевый пятиэтажный универмаг. Так с какой стати я должна оплакивать церковь Багсверд?
— Ее спроектировал Утсон, — заметил Лабан. — И там совершенно замечательный орган.
Харальд хватается за столешницу, словно пытается оторвать ее от основания.
Религия — одна из многих тем, по которым мы в нашей семье не смогли прийти к единому мнению.
Я верю в законы физики, и это не вера, это экспериментально подтвержденное, твердое знание. Лабан верит во все, что приносит вдохновение — буддизм, каббалу, учение о музыке сфер, и обычно раз в полгода меняет пристрастия.
Поскольку нам так и не удалось выработать общую позицию, мы решили как можно меньше затрагивать эту деликатную тему в разговорах с детьми, которых, конечно же, не крестили. И у которых была возможность самостоятельно, без какого-либо давления, сформировать свой взгляд на мир.
Тит оказалась прирожденной язычницей. Когда она училась в шестом классе, ее школа как-то в рамках подготовки детей к конфирмации организовала для ее класса посещение одной из тех церквей, которые, очевидно, еще не были проданы, где священник должен был рассказывать об основах христианства. Я ждала ее в машине у церкви, потому что, во-первых, Тит всегда нравится, когда у нее есть водитель, а во-вторых, потому что я чувствовала, что в этот день ей может потребоваться высказать кому-то свое мнение.
Она села в машину и громко хлопнула дверью. В процессе составления карты человеческого генома ученые уже приблизились к открытию нити ДНК, в которой закодирован ген пристрастия к хлопанью дверьми, и ген этот Тит, вне всякого сомнения, унаследовала от меня.
Мы молча сидели в машине.
— Мама, — наконец сказала она. — Это полный бред!
С того самого дня она ни разу не заходила в церковь.
Противоположную часть бинарной оппозиции представляет Харальд, который всегда был увлечен христианством. Если только «увлечен» — это правильное слово. Он обожает Иисуса на кресте, обожает церкви, обожает библейскую историю.
Когда ему было четыре года, он побывал на крестинах ребенка сестры Лабана, и вечером того же дня в доме на Ивихисвай воцарилась зловещая тишина. Тишина — самое страшное для матери. Пока дети маленькие, вы боитесь, что у них внезапно остановится сердце, когда они становятся старше, вы боитесь, что тишина эта означает какую-то опасную затею, и у них в руках вот-вот что-то взорвется. Тем вечером я застала их в туалете. Харальд нашел в доме тот предмет, который, с его точки зрения, более всего походил на купель, это оказался унитаз, где он собрался крестить последний выводок бездомных котят Тит. Одного за другим он окунал их в унитаз, и пока я с сомнением наблюдала за ним, он бормотал слова, так, как он их запомнил в церкви: «И вот теперь тебя я крещу именем Святого Духа».