Эффект Доплера
Шрифт:
Я всё-же решаю расценить это, как шутку.
— А куда бы уехал ты? — спрашивает Сэм спустя какое-то время.
— Неважно. Главное, чтобы я был не один.
Она понимает мой намёк и закрывает глаза.
— Ты спишь? — я мысленно убиваю себя за этот вопрос целых три раза, и каждый раз по разному. Но она отвечает:
— Нет.
— Твои глаза закрыты.
— Я представляю лучшее будущее.
— Но почему с закрытыми глазами?
— Ты же взрослый парень, должен понимать очевидные вещи. Ох… боже.
Она стонет так, словно
Она слишком часто вспоминает Бога.
Она даёт пощечину этими самыми словами.
А я всего лишь чувствую себя полным идиотом, но все равно задаю вопрос своим дурацким тоном:
— Ты о чём?
— Людям свойственно мечтать с закрытыми глазами. Целоваться. Спать. Всё самое лучшее они делают, когда их глаза закрыты.
Я киваю, а затем понимаю, что идиот — она лежит с закрытыми глазами, поэтому, она не может видеть моих жестов. Она наслаждается темнотой. На улице в этот момент поднимается настоящая вьюга, превращающая осень в настоящую холодную зиму. Многое может измениться за какое-то мгновенье: погода, уровень алкоголя в крови, и мои чувства к девушке, лежащей в полуметре от меня. Хотя, я до сих пор не уверен в том, что именно сейчас чувствую — желание блевать или целовать её руки. Градусы, будьте вы прокляты.
— Нам придётся бежать, — шепчу я.
— Знаю, — отвечает она, по-прежнему не открывая глаз.
— Поможешь мне открыть шкатулку?
— Завтра, Кью, всё завтра.
— Завтра это слишком долго, — я грустно вздыхаю, обволакивая ребёнка кубометрами воздуха, пропитанного перегаром. Надеюсь, Ари крепко спит, потому что мы шепчем очень громко. По крайней мере, для меня. Мы даже дышим слишком громко.
— Я знаю, но придётся потерпеть, — тихо говорит она. Так тихо, что её шёпот бьёт по барабанным перепонкам.
— Нат уже спит? — спрашиваю я, и Сэм кивает, вздёрнув левую бровь в немом вопросе. — Я хотел поговорить.
И вдруг я чувствую, как Сэм сползает с кровати на пол. Кое-как встаёт на ноги. Я соскальзываю с мягкой постели вслед за ней. Мы выползаем на кухню, прокрадываемся мимо спящего Ната на диване, и Сэм открывает очередную бутылку. Я закуриваю сигарету, предварительно открыв окно, и говорю:
— Не надо. Нам уже хватит.
Я постепенно начинаю трезветь, и разрушать это состояние не очень хочется. Она тянется за сигаретой.
— Кончай курить, Сэм.
Она смущённо смотрит в пол. Руку не опускает. Я засовываю меж её пальцев сигарету, и она с благодарностью улыбается, пусть и немного смущённо.
— Спасибо, — говорит. — О чём ты хотел поговорить?
— О своей бабушке. Там в беседке, что ты видела?
— Ничего, — она мнётся с ответом. — В смысле, серьезно, ничего. Ты разговаривал сам с собой.
— Я разговаривал с…
— Да-да, — перебивает она меня. — С бабушкой. Я знаю. Затем мы услышали вой сирены и уехали. Удивляюсь, как они нас не нашли, — она задумчиво качает головой.
— Я заехал на поляну с другой стороны. Ты ведь помнишь, мы ехали туда
— Да, — кивает Сэм. — О чём конкретно ты хотел со мной поговорить?
Я пересчитываю в своей голове все различные вопросы, которые хотел задать своей спутнице прямо сейчас. Понимаю, что вопросов больше сотни. Но мой мозг не в состоянии сейчас быстренько сгенерировать правильный вопрос и подать его на блюдечке без единой заминки. Куда мы поедем? Зачем? А если нас найдут? Возьмём ли мы Ната и Ари с собой? А как насчёт собаки? Как открыть шкатулку? Почему мать Сэм её ищет? Почему винит её за смерть брата? Неужели, я схожу с ума? А что по-поводу наследства, которое мой отец завещал матери Сэм? И далее, далее, далее.
Какой из этих вопросов самый главный?
С другой стороны, зачем вообще задавать вопросы? Почему мы вылезли на кухню из этой тёплой постели.
Как вообще случилось так, что наши с Сэм родители были любовниками? Каков был шанс того, что спустя такое количество времени я вдруг наткнусь на дочь любовницы отца в баре, убегающую от преследователей, и вдруг решу спасти ей жизнь? Нулевой, правильно.
— Сэм, почему именно мы? Почему?
Да, кажется, вот он — самый главный вопрос века.
Она пожимает плечами в ответ. Этот жест стал привычным в нашей повседневной жизни. Этим жестом мы отмахиваемся от всех вопросов, которые сами же друг другу и задаём. Такое ощущение, будто мы настолько привыкли пожимать плечами, что, просыпаясь, дергаем предплечьями, локтями, изгибами рук, что спустя какое-то время это стало нормальным. Мы превращаемся в потерянных людей, которые мечтают найти ответы, но вечно пожимающие плечи не дают нам должного. На моей могиле напишут «умер от незнания». Да, наверняка.
— Почему твоя мать считает тебя виновной за смерть брата? — спрашиваю я и шумно выдыхаю. Сейчас Сэм врежет мне по лицу кулаком за такие вопросы, я знаю. Я бы так и сделал на её месте.
— Я бы сказала тебе правду, если бы не боялась её, — она уклоняется от ответа. — К тому же, я уже говорила.
— Что ты имеешь в виду? — не понимаю я.
— Кью, я боюсь признаться самой себе в том, что виновна в его смерти. Я знала о том, что мой брат собирается сделать ночью. И я ничего не смогла предотвратить. Я даже не попыталась. Она знает. Моя мать в курсе того, что я… Боже, Кью, почему ты спросил?
И снова она вспоминает Бога.
— Извини, — я редко извиняюсь перед людьми, но сейчас ей это нужно. — Я не могу понять очевидных вещей — почему мать тебя преследует?
— Хочет, чтобы я расплатилась за смерть брата. Она знает, что я виновна в его смерти.
— Сэм, ты просто ничего не сделала, разве это плохо?! — взрываюсь я, и она приставляет указательный палец к моим губам. Он в сладком вине. Я слышу пьянящий и одурманивающий запах. Мне хочется облизать его, но я одёргиваю себя от этой глупой затеи. Ведь иначе Сэм уж точно пересчитает мне все зубы.