Эффект «домино»
Шрифт:
— До этого вы его где-нибудь видели?
— Кажется, нет.
— И что же он вам поведал?
— Он… Он сказал, что знает, кто убил Марину. Он пообещал мне показать его. Нет, ошибаюсь, показать, где он живет, — Колмыков говорил медленно, и в этой медлительности выражались, возможно, те запредельные усилия, которые он прилагал, дабы вызволить истину из-под наслоений бредового, но отпечатавшегося в памяти как нечто реальное. На его висках даже появилась испарина.
— Может быть, присядем? — обеспокоенно предложил я.
— Нет-нет, так лучше думается, — отказался он.
— И он вам показал дом и квартиру, где жил предполагаемый убийца? — я вновь пришел ему на
— Не помню. По-видимому, показывал, — Колмыков сильно разволновался и даже стал слегка заикаться. — Далее у меня что-то обрывочное и неясное. Вроде в квартире был… Труп в постели… В руке… В руке у меня нож… Нет, боюсь опять ввести вас в заблуждение.
— Вы успокойтесь. Не вспомните — ничего страшного, — я заозирался по сторонам: могла потребоваться помощь врача. Стало как-то не по себе: в своем стремлении как можно быстрее установить истинное положение вещей я мог спровоцировать обострение болезни.
Добрую минуту прошагали молча. Я то и дело посматривал на Колмыкова, стараясь определить его душевное состояние. Судя по исчезнувшей с лица бледности, к нему возвратилась уравновешенность.
— Если можно, еще один вопрос, — я стал более осторожным.
Несколько судорожный кивок означал согласие.
— Вы сможете описать внешность того человека с центрального рынка?
— Высокий, — начал он и осекся.
— А лицо?
— Не помню, — виновато признался он и прерывисто вздохнул, будто обиженный на что-то. — В то время все лица были для меня одинаковыми: унылыми и серыми. Хотя, — он на мгновение приостановился, — я запомнил его голос, он у меня в голове, словно на магнитной ленте записан, а вот внешность не запечатлелась.
— В его голосе не было чего-то характерного, допустим, хрипотцы, заикания или еще чего-то?
— Нет, голос как голос, обыкновенный, хотя… — Колмыков вновь приостановился. — Он иногда повторял, как кажется, любимую фразу… Нет-нет, — протестующе замотал он головой и растер пальцами виски. — Нет, не уверен, что она принадлежит ему, хотя звучит его голосом.
— Что за фраза? — поспешил я на помощь, чтобы прекратить его терзания.
— «Ловкость рук и никакого мошенства».
Теперь настал мой черед приостановиться. Подобное я уже слышал. Если исключить из этого совпадения все случайное, то тогда изречение могло принадлежать одному и тому же человеку: Иннокентию, Кеше, Ловчиле. А из этого следовал вывод о его возможной причастности хотя бы к одному из убийств. Но как выйти на него, имея о нем столь скудные данные? Одно обнадеживало: стало известно место его пребывания — это центральный рынок. И тут мне пришла в голову стоящая идея.
— Вас, видимо, в ближайшие дни выпишут? — спросил я.
— Ну да, обещали, — подтвердил он.
— У меня к вам просьба, вы вправе отказаться, но я думаю, вы тоже заинтересованы в установлении истинного убийцы вашей сестры.
Впервые за время нашего разговора в его поведении проявилась импульсивность: он схватил меня за руку:
— Конечно-конечно, располагайте мною.
— Нам с вами необходимо побродить по центральному рынку. При встрече вы наверняка признаете его.
После моего предложения, явно неожиданного для него, он пребывал в замешательстве недолго. Слова, произнесенные им, правда, не совсем уверенно, означали согласие:
— Пожалуй, попробую.
XIII
В мире существуют силы взаимного притяжения, способные сделать в одночасье совершенно незнакомых людей близкими и открытыми друг другу. Нечто подобное произошло и у нас с Жанной. Наше суммарное общение едва ли
Мы еще не говорили о ней вслух, но она уже до краев наполняла глаза радостью, складывала губы в улыбку счастья.
Осуществление оперативно-розыскных мероприятий по выявлению убийцы Пашки Чегина по-прежнему лежало на мне. И как сыщика меня сильно удручало одно обстоятельство: я никак не мог создать образ преступника. Я не ведал, какие цели им преследовались, не знал его характера, привычек, из каких он слоев общества, род его занятий, возраст и тому подобное. Короче, пустота. Был лишь почерк, говоривший о безжалостности и хладнокровии, и больше ничего. Если в случае с женщиной-коммерсантом контуры убийцы в какой-то мере обозначились, то в деле Чегина все оставалось серым и непроглядным, словно осеннее небо за толщей промокших облаков.
Из прокуратуры тоже не могли подбросить ни одной идейки, и все оперативно-следственные мероприятия велись в расчете на везение. Оставалось надеяться на одно: что преступник «засветится». Под этим словом подразумевалось очередное преступление и, возможно, очередная жертва. Но кто ею станет? Сознание назойливо преподносило высказанные вслух размышления Алешина об эффекте «домино», а самого его в качестве пострадавшего. Троекратное сплевывание через плечо, скептическое хмыканье и вслух произнесенное «ерунда» тревоги не убавляли. А она панически порождала образ какого-то изощренного преступника, способного не только озадачивать, но и оставаться неуловимым. Такое впечатление, что он находился среди нас, видел все наши слабые стороны и ошибки и потому уверенно готовил свой кровавый, обреченный на успех план очередного убийства.
Обычно, дабы угасить тревожную напряженность, я звонил Алешину. Не стал исключением и нынешний вечер.
— Один? — осведомился я.
— Угу, — подтвердил он.
— Твои еще не скоро приедут?
— Где-то в конце августа, а может, и в сентябре.
— Однако загостились.
— Пусть отдыхают.
— Решил вот просто так, от нечего делать позвонить, — маскировал я истинную цель своего звонка. — Скучно что-то стало одному.
— Брось лукавить, Вадя. Не просто так ты чуть ли не каждый вечер названиваешь. Удостовериться хочешь, не произошло ли со мной беды, — распознал Алешин мою хитрость.
— Догадливый, — похвалил я.
— Успокойся, я начеку. И вообще зря я попотчевал тебя той версией. Так что плюнь, разотри и забудь.
— Он-то, может быть, и ждет с нетерпением от нас этой самой расслабухи, — предостерег я.
— Может, и ждет, — не стал отрицать Алешин.
— Слушай, поживи у меня до приезда твоих, вдвоем спокойней, — выдвинул я предложение.
Однако оно было отвергнуто, и даже с обидой:
— Ты уж совсем меня за мужика не считаешь, может, еще охрану приставишь. Если мы все воображаемое будем считать за действительное, то скоро свихнемся на этой почве, тележного скрипа будем бояться. И еще не забывай: убиты сотрудники уголовного розыска, а я — в прокуратуре, так что лучше бы о своей безопасности пекся.