Эффект бабочки

Сваллоу Джеймс

— Очень мило, Эван, — ответила ему мать. По ее голосу было понятно, что на самом деле она так не считает.

Доктор слабо улыбнулся.

— Э, могу сказать точно, что ты не умираешь… Но все не так просто.

Он постучал по экрану карандашом.

— Таких результатов я прежде не видел. Честно говоря, я сначала подумал, что сканер был плохо настроен, хотя проверка не выявила никаких проблем с техникой. Это что-то новенькое.

— Вы уверены? — посерьезнел Эван. — Даже по сравнению с моим отцом?

Андреа и Редфилд переглянулись.

— Вообще-то,

такого рода тесты не были доступны двадцать лет назад, когда он поступил к нам.

— Так что вы там обнаружили? — спросила Андреа.

Доктор воспользовался карандашом как указкой.

— Вот здесь мы обнаружили необычную травму — кровоизлияние на внешней стороне коры головного мозга.

— И что это значит?

— Дайте-ка угадаю, — вмешался Эван, прежде чем Редфилд смог ответить. — Не является ли это место ответственным за память?

— Именно так.

Доктор заворожено смотрел на экран.

— Я должен признать, что никогда не встречал ничего подобного.

Он нажал несколько клавиш, и рядом с изображением на экране появилось еще одно, практически идентичное первому.

— Это снимок, сделанный в прошлом году…

— В прошлом году? — удивился Эван.

Редфилд искоса на него посмотрел.

— Да. После той аварии.

— О да. Точно. Конечно, — кивнул Эван. Странно было слышать о том, что с ним случилось и чего с ним не случилось.

Доктор продолжил:

— Я сравнил ваш сегодняшний снимок со снимком прошлогодним и обнаружил следы нескольких обширных кровоизлияний и серьезную нейронную перестройку.

Андреа пыталась понять, о чем говорит Редфилд. Эван чувствовал нервную энергию, плясавшую на кончиках пальцев, и выпустил ее, направив на раскачивание инвалидного кресла.

— Перестройка? — переспросила Андреа. Редфилд кивнул.

— Да. Иногда это можно наблюдать у перенесших черепно-мозговую травму. Например, у тех, кому стреляли в голову. Иногда они теряют часть мозговых функций, но вещество самовосстанавливается, и они поправляются. Как если подключить электронную схему напрямую, минуя сгоревший предохранитель.

— Но что это значит в случае с Эваном?

— Это значит, что за последний год в мой мозг впихнули новую память, вмещавшую около сорока лет, — вмешался Эван. — Перегрузка. Я правильно уловил суть, док?

Доктор медленно кивнул, удивившись столь простому объяснению результатов сканирования.

— Полагаю, что так…

Эван встал с кресла.

— Мам, ты не будешь возражать, если я подожду тебя в машине? От этого света у меня болят глаза.

Она кивнула и отдала ему ключи от машины.

— Хорошо. Я приду через пару минут. Он пожал доктору Редфилду руку и улыбнулся.

— Что ж, приятно было снова увидеться, но знаете, у меня есть дела поважнее…

Андреа посмотрела на доктора извиняющимся взглядом, а Эван, выходя, столкнулся с вешалкой и уронил на пол пиджак доктора.

— Упс! Извините.

Он с сокрушенным видом пожал плечами и повесил пиджак обратно, после чего вышел, закрыв за собой дверь.

В коридоре Эван довольно улыбнулся, изучая связку

ключей и смарт-карту, которые он вытащил из пиджака. Он осторожно обогнул угол коридора и направился к железной двери.

Глава двадцать первая

Эван шел по лабиринтам коридоров клиники Саннивейла. Он старался не встречаться ни с кем глазами и выглядеть так, будто имел все права находиться здесь.

Дойдя до железной двери, он сунул смарт-карту в щель сканера и подождал, пока красный огонек не сменится зеленым. Оказавшись внутри, он оглянулся, чтобы посмотреть, не заметил ли кто-нибудь его вторжения. Пока все было спокойно.

Он сунул карточку в карман и, достав связку ключей, на ходу искал подходящий Коридор был смутно знакомым Эвану: не по нему ли он шел мальчишкой на встречу со своим отцом? Трудно было сказать наверняка. Многие помещения были перепланированы с тех пор, и возможно, что клиника изменилась благодаря его переходам.

Эван дошел до пустующего поста сестры, перегнулся через стойку и увидел список пациентов. Ему сразу бросилось в глаза имя: «Кэган, Леонард». Он двигался из комнаты в комнату, заглядывая в маленькие окошки для раздачи таблеток в поисках своего друга. Некоторые из палат были пусты, но в некоторых были люди, сидевшие на полу, уставившиеся куда-то в пространство или свернувшиеся в углу клубком. Один из мужчин посмотрел прямо ему в глаза. Он был худ и оборван, будто старая тряпичная кукла. Сердце Эвана пропустило удар, когда он понял, что знает его; он видел этого пациента прежде, тринадцать лет назад. Эван услышал женский голос и понял, что медсестра совершала обход. У него было мало времени, и он продолжил поиски.

Он нашел Ленни в следующей палате. Эван попытался открыть дверь, пробуя ключи один за другим третий ключ подошел. Войдя внутрь и прижавшись к стене, Эван подождал, пока медсестра пройдет мимо дальше по коридору, и только после этого смог оглядеться вокруг.

Как и большинство палат клиники, комната была запущенной. Краска на стенах облупилась, было понятно, что ремонт здесь не делался с пятидесятых годов. На единственном окне было прочное непрозрачное стекло с решеткой из металлических прутьев, а из мебели в палате была только железная кровать, на которой лежал Ленни в бесформенной пижаме. Он выглядел исхудавшим и изможденным, словно это место высасывало из него жизнь. Эван осторожно шагнул к нему.

— Э… Эй, Ленни. Это я, Эван.

Он не услышал ответа, и на какой-то момент Эвану показалось, что Ленни спит или что его накачали лекарствами до бессознательного состояния. Только грудь больного двигалась медленно вверх-вниз в ровном ритме. Эван заметил, что его запястья и лодыжки были привязаны кожаными ремнями к металлическим кольцам, приваренным к краям кровати. Зачем они это сделали? Каким человеком стал Ленни?

Эван почувствовал, как в груди у него екнуло. На лице Ленни выросла неопрятная черная щетина, а на губах было подобие ухмылки. Его физиономия была зловещей и мрачной, глаза — холодными и немигающими.