Эффект бабочки в СССР
Шрифт:
Политкорректность в нынешних застойных временах выглядела как нежелание ворошить прошлое и подвергать сомнению лучезарное единство всех трудящихся Страны Советов. Это странно звучало даже для меня, человека из века двадцать первого. А каково было настоящему Гере Белозору, когда его попытка вскрыть гнойник и рассказать о том, кто именно сжег Хатынь, и о том, что именно из себя представляли ублюдочный батальон "Дирлевангер" и не менее ублюдочный 118-й батальон шуцманшафта, натолкнулась на агрессивное сопротивление со стороны людей весьма серьезных? Единственное, что Герман Викторович
Кажется, я заскрипел зубами, чем привлек внимание хозяина кабинета.
— Ты о чем-то задумался? — поинтересовался главный особист. — Отдохнуть тебе надо, Герман Викторович. Не жалеешь ты себя. Командировка твоя подходит к концу! Поедешь в Термез, пообщаешься с пограничниками, напишишь еще парочку своих фирменных репортажей в стиле этой твоей... Новой полевой журналистики. Отоспишься, отъешся. А потом можно и домой. Двадцать четвертого числа дождетесь — и адью!
— Адью? — переспросил я. — Тогда у меня к вам личная просьба: согласуйте мне что-то вроде отпуска за свой счет, дней на десять? Хотел прокатиться по Средней Азии. Ну, Ташкент, Фрунзе, Алма-Ата, Душанбе...
"Штрилиц знал, что последнее слово запоминается лучше всего..." Поэтому я закончил на Душанбе — и не прогадал.
— Пф-ф-ф-ф! Странный ты всё — таки типус Белозор! Я тебе про Москву — ты мне про Душанбе, — он даже ладоням по столешнице от разочарования хлопнул.
Листы папиросной бумаги взлетели в воздух и завальсировали по кабинету, и человек с очень солидными погонами принялся бегать по помещению, пытаясь собрать интервью воедино.
— Ты еще здесь? Всего хорошего, можешь собираться, пресс-атташе посольства оформит все документы... — ворчливо проговорил он, когда, наконец, поймал все бумажки.
— И вам — всего хорошего! — я со скрипом отодвинул стул, встал и вышел, сдержавшись чтобы не ляснуть дверью. — Любимый мой, родной...
Я поверить не мог, что покидаю Афганистан. Эти три месяца слились для меня в один жаркий, длинный, душный полдень, до краев забитый невероятными встречами, горными дорогами, запахом бензина, плова, спирта, пороха, человеческй крови и пота. Это не было похоже ни на один из фильмов или передач, что я смотрел тогда, в будущем. И ни на одно место из тех, где я побывал здесь, в прошлом.
И теперь, стоя на бетонных плитах Кабульского аэропорта, я отчетливо ощущал — сюда мне еще предстоит вернуться. Мне — или Белозору?
Этот вопрос вызвал в душе неприятный холодок самим своим появлением. От дурных мыслей меня отвлек топот солдатских ботинок и нерешительное сопение за спиной. Обернувшись, я увидел смуглого голубоглазого десантника — совсем молодого, скорее всего даже — из солдат первогодков. Крепкий, широкоплечий, невысокий, с вихрастыми волосами... Его лицо было мне знакомо, но вспомнить, как его зовут, я не мог. До тех самых пор, пока он не заговорил:
— Вы — Белозор? Товарищ Белозор, вы что — улетаете? А как теперь...
— Что — теперь?
—
— А до этого не было?
— Ну, мои пацаны говорили, что вы можете, ну... Ну, по руке, это самое...
— А звать тебе как, это самое?
— Максим Гвоздев!
— Ох! — в голове моей будто взорвалась бомба.
Я писал про него — через сорок лет! Он был наш, дубровицкий! Но помнил-то я Максима Сергеевича уже взрослым, состоявшимся мужиком, пожившим и успешным. Начальник фанерного цеха на ПДО — это не шутки! Женат, дети, внуки, джип-триалом занимается... Будет заниматься. Потому что — водитель, фанат мощных машин и всего, что с ними свяязано. Был ранен во время перегона колонны на Кандагар, едва выжил. То есть — еще не был, это осенью, кажется, произойдет. Надо посоветовать ему обратить внимание на бронирование кабины "Урала", что ли...
— Давай сюда руку, Максим Сергеевич, — сказал я, и, присмотревшись к его покрытой несмываемыми пятнышками машинного масла ладони, улыбнулся. — Веди себя хорошо, не пей водку, чаще пиши письма маме, не добавляй зла... И повесь на дверцы кабины бронежилеты — с обеих сторон. Они вроде как раз вот-вот в Витебскую дивизию поступать начнут. Хорошо? Понял меня?
— А... — десантник-водитель хлопал голубыми глазами — Ага! Понял... Понял!
— Трое внуков у тебя будет, классные такие хлопчики, на тебя похожие, голубоглазые.
— Ого! — он расплылся в счастливой улыбке, и почему-то кинулся обниматься. — Удачного полета, Белозор! Давай, ты им там покажи, в Союзе! Накрути хвосты! Чтоб знали! Давай!
Я похлопал его по спине, отвечая на объятья. Честно говоря, это было жутко неловко, но всё-таки — приятно. Всё время, пока шел к аппарели самолета до Термеза, я не мог сдержать дурацкую ухмылку. Настроение зашкаливало — определенно, встречу с Гвоздевым я решил считать добрым знаком!
А потом огромная металлическая хреновина, управляемая человеческой волей, разогналась на взлетной полосе, и, вопреки здравому смыслу, оторвалась от грешной земли, втянула в себя шасси и взмыла в небеса.
Полетели крутить хвосты!
Глава 21 в которой фигурируют корейцы и соловьи
Аэропорт Алма-Аты впечатлял! Его фасад в восточном стиле подошел бы скорее медресе или мечети, или — дворцу какого-нибудь султана. Вообще, весь этот удивительный город был полон контрастов: причудливое смешение сталинского ампира, конструктивизма, национальной архитектуры, мрачных серых панелек и глиняно-камышитовых бараков придавали ему ни с чем не сравнимый шарм.
Я прибыл в столицу Казахской ССР двадцать пятого августа, после недельной передышки в Термезе, где меня принял в свои объятия обходительный Валеев и едва ли не за ручку ходил со мной по учебкам и ездил по погранзаставам. Я действительно хорошо ел, спал и плодотворно работал. Хотя интервью с Масудом явно подвисло в верхних эшелонах партийной иерархии, материалы о бравых погранцах в стиле «служат наши земляки» ставили с удивительной регулярностью: рубрика в Комсомолке стала еженедельной, и занимала порой целую полосу!