Ее темные крылья
Шрифт:
— Он? — рычит она.
Я киваю.
— Мегера не забрала все семена, что мы посадили в Эребусе. Она пропустила одно. Когда вы оставили меня с Гермесом в первый раз, после кары, я была так расстроена, что заставила его вырасти. Это сила, которую вы чувствуете во мне. Я — не Фурия, я просто заставляю цветы расти. Вся ваша ложь и планы были зря. У меня только это, — я указываю на цветы.
Алекто качает головой.
— Мы не этого хотели для тебя, — говорит она.
— У меня есть
Она не говорит, взлетает и оставляет меня смотреть ей вслед.
Она улетит в Пританей или в другое место, где ее сестры, расскажет им. И тогда они прибудут сюда. Я смотрю на дверь, отсюда до замка Аида точно долго идти. Вряд ли я хочу бежать. Я хочу, чтобы это закончилось.
Я сажусь на корточки перед сломанным стеблем и касаюсь его. Снова выступает сок, льется, как молочные слезы, и мои пальцы покалывает, словно стебель заряжен, энергия вспышками переходит ко мне. Или, может, наоборот. Нет. Все сразу. Мы делаем это вместе.
Едва я так думаю, я ощущаю, как что-то расслабляется в моей груди, словно ручку двери поворачивают, и я знаю, что блокировка на мне пропала.
Я закрываю глаза и прошу цветок расти.
Паук может отрастить лапу, потерянную в бою. Червь может отрастить хвост, может даже оторвать себе хвост, если нужно сбежать. У растений ветка может пустить корни, если поставить ее в землю или воду. Многолетнее растение так сделает, но не однолетнее. Нарцисс — многолетнее растение, но, когда цветок срезан, до следующего приходится ждать год.
Мне не приходится.
В моей груди, в точке между пупком и сердцем, что-то звякает, колокольчик, который зазвонил после того, как долго молчал. Поток наполняет мое тело, что-то пробуждается и вырывается, бьется об прутья ребер
Когда мне кажется, что это разобьет мои кости и вырвется из меня, кто-то дует на мое лицо прохладным соленым воздухом. Я охаю, резко вдыхаю и открываю глаза.
— Ты сделала это.
Я лишь немного удивлена Аиду тут. Мы смотрим на нарцисс. Он чуть меньше других, и на месте нового стебля видно соединение, но, если не смотреть туда, не узнаешь. Другие тоже раскрылись, алые вспышки на зелени.
Я еще ощущаю отголоски звона в груди, растекающиеся по телу. Они утихают, спокойствие занимает их место. Я сонная и довольная, когда говорю:
— Как ты понял, что нужно прийти сюда?
Он хмурится и опускает голову. Если бы я не знала лучше, подумала бы, что он смутился.
— Я уже был тут. Я видел, как Алекто принесла тебя.
— Она нашла цветок, который ты оставил.
Он кривится с болью на лице.
— Прости. Это было… прости.
Я пожимаю плечами.
— Это даже к лучшему. Я устала ото лжи, уловок и махинаций. И, увидев это, они поймут, что это моя сила. Что я — не Фурия, а… садовница.
Он улыбается, не разжимая губ. А потом лезет в карман.
— Хочешь проверить пределы силы, пока ждёшь? — спрашивает он.
Он
Я беру их, пальцы задевают его прохладную кожу, я рву верхушки и отдаю половину пакетиков ему.
— Что мне делать? — он смотрит на них.
— Рассыпь их. Распространи. Как хочешь. Начинай там, — я киваю за него, — а я буду там, и встретимся на середине.
Он кивает, поворачивается и замирает. Он двигает ладонью в воздухе, и в его руке появляется гранат. Кожица сморщенная, сухая. Он смотрит на него долгий миг, а потом ловит мой взгляд.
— Это из Эребуса. Ты его спрятала. В нем есть семена, да? Может, это что-то означает.
— Это означало, что я боялась, что ты лишишь меня еды, и я буду голодать. Я забыла о нем. Погоди… — кое-что приходит в голову. — Он был в моих одеялах. Жуть, — говорю я.
Я шучу, но его шея становится алой, цвет поднимается к лицу.
— Я пытался найти, куда спрятать цветок.
— Ты не лучше Гермеса.
— Что это означает? — спрашивает он.
— Спроси у него, как он заглядывал в мой ящик нижнего белья.
Лицо Аида из смущенного тут же становится возмущенным.
— Что? — сухо говорит он.
Я медленно киваю, протягиваю руку за гранатом, и Аид отдает его мне. Я сую его под руку, отворачиваюсь от него и рассыпаю семена, пока иду. Через пару секунд я слышу, как он движется.
В прошлый раз я рыла ямки, но в этот раз я двигаю грязь голыми ногами, вонзаю пальцы ног в землю и поднимаю пыль. Я проверяю Аида, он повторяет за мной своими чистыми туфлями. Я улыбаюсь. Он ловит мой взгляд и тоже улыбается, робко, смущенно.
Мы встречаемся посередине, и я вытаскиваю гранат. Я не знаю, съедобен ли он еще. Я вонзаю большие пальцы в него, рву пополам, потом еще, стараясь не просыпать зерна. Хоть кожица высохла, внутри все в порядке. Я робко нюхаю и передаю два кусочка ему.
— По одному в каждый угол, — говорю я, мы идем к краям сада. Мои ладони в соке, и я высовываю язык, пробую его, пока иду, потом облизываю пальцы, понимая, что сок вкусный. Аид смотрит на меня, делает так же, и мы встречаемся с красными ртами и липкими пальцами по краям от ряда нарциссов. — Закрой глаза, — говорю я, и он тут же делает это.
Я смотрю на него, пока он не видит меня, отмечаю, что он чуть хмурится. Я хочу разгладить морщинку большим пальцем. Словно ощущая мой взгляд, он хмурится сильнее, и я начинаю улыбаться.
А потом тоже закрываю глаза и думаю о семенах.
Я спокойна, тянусь к каждому зернышку, как и до этого, прошу их вырасти. Разбить скорлупу, выпустить жизнь, подняться, пустить корни, закрепиться в земле. Я прошу стебли тянуться к бесконечному бледному небу. И я снова ощущаю звон в себе, идеальный звон.