Ее наемник
Шрифт:
Стоило нам освободить людей из того адского домика, как джунгли затряслись от грохота сирен и моторов. Казалось, сама земля содрогнулась от внезапно нахлынувшего бедлама: пожарные, полицейские, машины скорой помощи — всё это превращало тёмную, влажную чащу в неуместный, почти гротескный карнавал спасателей, которые приехали тушить, как им казалось, простой лесной пожар. Они не были готовы увидеть то, что открывалось их глазам: связанные тела, отчаянные лица, дымящийся металл чужой жестокости, тьму, которую никто из них не ожидал встретить в этих местах.
Коннор Кассан был найден прикованным к шасси
Контакт Романа — Киран — подключился почти сразу, его голос, твёрдый и властный, накрывал местных полицейских, заставляя их подчиняться, даже не пытаясь сопротивляться. Уже через час федеральные агенты спустились на место происшествия, заняв пространство так, будто оно изначально принадлежало им, и каждое их движение говорило о том, что теперь это их история. Наши имена исчезли из документов, как будто их никогда там не было, и эта невидимость странным образом успокаивала — словно мы выскользнули из ловушки, которая могла закрыться в любой момент.
Покинув безумие ночи, мы ехали весь следующий день, пока не добрались до места, где упокоился друг Романа. Там, под шепот ветра и звуки тропических птиц, мы похоронили Медведя, оставив на его могиле крест, сплетённый из тонких, белых цветов плюмерии, словно пытались подарить ему то спокойствие, которого ему так отчаянно не хватало при жизни. В тот момент Роман стоял рядом, не произнося ни слова, но его молчание было плотным, как сталь, и мне казалось, что его боль стала частью самой земли.
На следующее утро мы поехали в больницу, где Мэйзи и Маркус восстанавливались под надзором врачей. Когда я увидела их мать, вцепившуюся в обоих детей сразу, будто боялась, что они исчезнут, если она ослабит хватку, у меня внутри всё сжалось. Она целовала их в макушки, гладя по волосам, шептала что-то, что было слышно только им, и когда её взгляд встретился с моим — полный отчаянной благодарности и неверия — мне пришлось отвернуться, чтобы скрыть дрожь. Роман стоял рядом со мной, его рука слегка касалась моей, и мне показалось, что мы оба выдержали этот момент только потому, что держались друг за друга.
Мы не задержались. Когда убедились, что дети в безопасности, что их мать справится, мы исчезли так же тихо, как и пришли, оставив позади больничный запах антисептика и горькое ощущение невосполнимой хрупкости.
Утром мы сели на первый рейс в США. К середине дня я уже была в объятиях своей матери — её слёзы пропитывали моё плечо, её руки дрожали, будто она боялась выпустить меня даже на секунду. Но уже к вечеру я оказалась в других объятиях — крепких, горячих, непреклонных — в тех, к которым тянулась каждая клетка моего тела. Мы лежали в моей постели под моим родным одеялом, а Ричард сворачивался клубком у наших ног, словно тоже устал переживать.
Роман не отходил от меня ни
Эти две недели стали чем-то вроде выдоха — редкого, долгожданного выдоха, когда можно позволить себе наконец почувствовать, что ты жив. Это было время семьи, исцеления, медленно возвращающейся любви, которая прячется в мелочах — в утреннем кофе, в взглядах, в словах, произнесённых шёпотом. Но всё изменилось в тот момент, когда Роман, избегая встречаться со мной глазами, нервно предложил вернуться в Тенедорес. Он не назвал причины, но его голос выдал, что они — не рациональные, а глубоко личные, эмоциональные, такие, что нельзя заглушить ни временем, ни покоем.
И я согласилась сразу, будто давно знала, что покой нам пока ещё не положен.
На следующий день мы втроём — Роман, я и наш неизменный Ричард — поднялись на борт частного самолёта, и воздух вокруг снова наполнился тем странным предчувствием, которое преследует нас с самого начала, тихим и настойчивым, как шаги прошлого, которое не желает отпускать.
57
СЭМ
Свет от белой башни маленькой церкви дрожал под полуденными лучами, словно сам воздух пытался удержать в себе это сияние, пока мы, медленно и почти нерешительно, переходили улицу. День был на редкость ярким даже для Мексики: огромное солнце давило своим золотым весом, разливая по сапфировому небу слепящую теплоту; влажность, обычно вязкая и удушающая, на этот раз отступила, открывая миру сочность красок, которые казались чересчур живыми после мрачной тишины джунглей. Я ощущала, будто сама реальность стала громче, насыщеннее, но под этой яркостью по-прежнему тихо скрывалась память о тьме, которую мы ещё не успели отпустить.
Я надела лёгкое белое платье, позволяющее коже свободно дышать, и мягкие сандалии, не зная, что именно задумал Роман, и почему его голос утром звучал так необычно — сдержанно, напряжённо, словно он несёт внутри что-то хрупкое и важное. Оказалось, что он ведёт меня в церковь. Роман, верный своей привычной простоте, был одет в обычную футболку и выцветшие хаки-брюки, но вместо ботинок выбрал шлёпанцы, будто хотел на один день позволить себе не быть тем человеком, который привык стоять на земле так твёрдо, словно от его равновесия зависит мир. Меня невольно потянуло улыбнуться — я любила в нём это неожиданное спокойствие, эту тихую, почти домашнюю небрежность.
Ричард прыгал вокруг нас, забегал то вперёд, то назад, с таким восторгом виляя хвостом, будто всё вокруг было соткано из радости и свободы, которых ему так давно не хватало.
Когда мы подошли к каменным ступеням, Роман щёлкнул пальцами, и Ричард немедленно вернулся к нему, послушный и внимательный, словно невидимая нить связывала их куда крепче простого доверия. Я снова подумала, как странно легко ему даётся покорять пространство — людей, животных, обстоятельства — одним взглядом, одним жестом.