Единственный свидетель - бог

Тарасов К.

– Нет, еще не видел, - говорю я.
– Он верующий?

– Стоит ли этого касаться?
– отвечает ксендз.
– Да и что такое верующий, неверующий? Неверующий во что? В сотворение в пятницу рыб в воде и птиц в воздухе? Тогда и я неверующий.

Это интересно, думаю я, вот и ксендз неверующий.

– А потом я просто не знаю, - продолжает он.
– Однажды в пасхальную ночь костел был полон народу, все преклонили колени, я дал ему знак начать хорал, он кивнул, что понял, сел за кафедру и заиграл краковяк. Конечно, его чуть в клочья не разорвали, вернее,

хотели крепко побить, но не в том дело. Человек такой - семь пятниц на неделе, неорганизованный, не против покуражиться. Он больше музыкант, чем костельный органист. Понимаете?

– Все мы, - киваю я, - хотим иметь большую свободу, чем имеем.

– Да, да, - говорит ксендз.
– Примерно так.

– А Буйницкий тоже не работает, то есть помимо костела?

– Работает. Сторожем на маслозаводе. Заводик у нас есть небольшой.

– Какая у него роль в костеле?
– интересуюсь я.

– Сакристиан, - отвечает ксендз, - ведет хозяйство, помогает мне на службах. Вы, если судить по вашим вопросам, еще не знаете - он раньше атеист был. В Вильнюсском университете учился, филолог, в школе преподавал. Но когда дети умерли, из школы ушел. Несчастные люди Буйницкие. Имели двух девочек, и обе умерли в один день от воспаления легких. Простыла одна, заразила сестричку - за неделю сгорели, а были маленькие, только говорить научились. Мне их глубоко жаль. Благородные, добрые люди.

– Добрые?
– переспрашиваю я.
– А что это такое?

– Добрые, - повторяет ксендз, - это те, которые делают добро. По-моему, просто.

– Или не делают зла?

– Нет, добро.

– Так они делают добро?

– Доброта проявляется в отношениях, - говорит ксендз.
– Да вы и сами это понимаете. Вот они привязались к дочери органиста. Буйницкий, пожалуй, относится к ней лучше, чем отец. Пани Анеля заботится обо мне. И потом, чтобы совершить преступление, я полагаю, надо вступить в конфликт. С кем у Стася Буйницкого могут быть конфликты? Сторожка, дом, костел - вот круг его забот и знакомств. Ударить человека насмерть? Нет, это он просто неспособен сделать.

– Если не секрет, Адам Михайлович, - спрашиваю я, - вы никогда не жалели, это не для следствия, а так, по-человечески интересно, что стали ксендзом этого костела в этом маленьком городке?

– Нет!
– подчеркнуто твердо отвечает ксендз.
– И какое сожаление вы подразумеваете? Что я не домогся стать епископом? Я к этому и не стремился. Я сам вышел из местечка. Эти люди мне близки, то есть были близки, старое поколение, близки и понятны, когда я был помоложе. А потом многое переменилось...

Мне интересно знать, что переменилось, но он молчит, взгляд его застывает на каком-то предмете за моей спиной, на чем-то, по-видимому, страшном, если, конечно, это не игра. Я оглядываюсь на алтарь и различаю там медленно двигающуюся фигуру. О господи, думаю я, кого же ты послал на исповедь следующим? Человек останавливается, прислушиваясь к тишине, вглядываюсь в сумрак костела. Затем вновь осторожно продвигается вперед и опять останавливается, соступив с алтарного возвышения.

Вежливое

обращение к людям предписано мне служебными обязанностями, и я уже готов сказать: "Добрый вечер! Чем могу быть полезен?" - только я жду, когда человек приблизится.

В этот важный момент ксендз Вериго ерзает по скамье, и громкий предательский скрип прорезает тишину. Таинственный пришелец охает и поворачивает бежать.

– Стой!
– кричу я возмущенно.
– Буду стрелять!
– Это чисто психологический прием, давление на нервы; я при невыясненных обстоятельствах не стреляю, не стреляю вообще, даже в воздух; это мне не нравится, стрелять каждый дурак умеет. Крикнуть: "Стреляю"!
– дело совсем иное, тут проверка реакции, жизненного опыта, что ли, квалификации, сопричастности к делу. Кому раскрыться нельзя, того и выстрелы не остановят.

Человек, однако, послушно останавливается, и мы подходим к нему!

– Господи!
– шепчет ксендз.

– Вы его знаете?
– спрашиваю я.

– Да. Это Жолтак.

Передо мной стоит старик; в сумеречном свете рассмотреть его довольно трудно, но все-таки я замечаю, что он испуган и зол. Лет ему так шестьдесят, роста среднего, лицо изборождено морщинами, как кора, а одет он в какой-то мятый костюм и сапоги.

– Зачем вы сюда пришли?
– спрашиваю я.

– Я искал пана ксендза.

– Откуда у вас ключ?

– Дверь была открыта.

Я гляжу на ксендза.

– Я закрывал, - отвечает ксендз.

– Открыто было, - повторяет Жолтак.

– А зачем вам ксендз?

– Мне надо с ним поговорить.

– Почему вы побежали?

– А кто бы не побежал? Испугался.

– Вот пан ксендз, говорите.

– Что вы хотели сказать, Жолтак?
– спрашивает ксендз.
– Не стесняйтесь, это следователь.

– Нет, - отвечает Жолтак.
– Следователю я не скажу. Я хочу исповедоваться.

– Исповедоваться, - уныло повторяет ксендз.
– Но тогда завтра. Сегодня я устал.

Я ксендза понимаю, сегодня исповедальня уже доставила ему два сюрприза.

– Мне все равно, - говорит Жолтак.
– Завтра можно будет прийти?

– Да, - говорит ксендз.
– Утром, пан Жолтак.

– Можно идти, - спрашивает у меня Жолтак, - или в милицию поведете?

– Идите, - отвечаю я.
– Да, где вы живете?

– Замковая, четыре.
– Жолтак поворачивается и прихрамывая выходит.

Дверь за ним закрывается, и я думаю, что не следовало его отпускать.

– Кто он, этот Жолтак?
– спрашиваю я.

– Дворник городской. Тихий. В тюрьме, правда, сидел, я вам говорил, за поножовщину. Сейчас грехи замаливает. Знаете пословицу: "Чем молодость похвалится, тем старость покается". Такой вот случай.

– Значит, верующий?
– говорю я.

– Смерти боится, - объясняет ксендз.

Мы выходим во двор, и я закрываю своим ключом дверь сакристии.

– Вот мой дом, - говорит ксендз.
– Раньше здесь жил костельный сторож. Но после войны поселился я. Старый дом сгорел. Заходите ко мне.