Единственные
Шрифт:
Лидия Константиновна сдуру начинает перечислять, сколько вложено в неблагодарную Ксюшку, в ее единственную дочь, и каковы по этому случаю Ксюшкины долги и обязанности… Она такое сколько раз уже проделывала – должно сработать!
– Я все знаю! Но моя дочь никогда не будет единственной! У нее будет сестра или брат, у нее будет отец! У нас будет семья! Я замуж выхожу! Сколько можно встречаться по чужим углам? Все! Я так решила!
И пространство меняется!
Ксюша, выбегая из дома, разрывает тонкую пленку, в которой замкнуты страсти и затеи троих
Но ей вдруг становится страшно – до полусмерти.
Она понимает, что сейчас может произойти.
Машуня возвращалась домой с Пашкой, одноклассником. Они шли по улице, держась за руки. Им было некого бояться – мама, Ксюша, о Пашке знала, а во двор, чтобы бабка увидела из окна поцелуи, Пашка не войдет.
Да и когда же еще целоваться, если не в пятнадцать с половиной лет?
О том, что их увидят соседки и донесут бабке, Машуня не беспокоилась. Ну, увидят, ну, донесут, так что же – мир рухнет? У нее уже сформировалась женская хитрость: бабка не станет сильно наезжать, потому что перегнет палку – и внучка просто уйдет жить к другой бабке или даже к деду.
– Твоя мама, – сказал Пашка.
Машуня остановилась и удержала одноклассника.
Ксюша стояла на улице в полной растерянности, но Машуня не сообразила, что с матерью неладно.
– Мама, не надо меня больше встречать. Ты что, хочешь увидеть, как я целуюсь с Пашкой? Ты не знаешь, как это делается? – сердито спросила дочь.
– Машунька, ты не понимаешь…
– Чего не понимаю? Ты что?.. Не может быть! Ты с бабулей посралась!
– Маша!..
– Ну, поругалась. Мам, это же нормально. Все с родителями ругаются. Чем ты хуже?
Ксюша невольно улыбнулась.
– Что, опять ей все должны, а она – вся в белом? – Машуня уже знала все сценарии домашних стычек. – И она опять за сердце держится? Ну, мам! Успокойся! Она сейчас звонит тете Доре и рассказывает, какая ты неблагодарная дочь. Она всегда так делает. Это у тебя сердечные приступы скоро будут, а не у нашей бабули. На ней пахать можно, – преспокойно сообщила дочь.
– Машунька, ну как ты можешь? У нее же слабое сердце! – возмутилась Ксюша. – Ты видела, сколько она лекарств пьет? И спина!..
– Видела. Наша бабуля – артистка. Ты ведь тоже это знаешь! Только ты ее боишься, а я – нет! Мамочка, миленькая, она знает, что я ее не боюсь, мне она таких шоу не устраивает! А тебе – можно!
– У нее никого нет, кроме меня… – обреченно сказала Ксюша.
– А почему?
Ответа на этот вопрос у Ксюши не было.
– Мама… Я что, тоже буду, как ты? – тихо спросила Маша. – А ты – как она? И ты тоже будешь мне кричать: я для тебя
Ксюша вдруг поняла – дочь просто ненавидит бабулю, ненавидит так, как это бывает лишь в пятнадцать лет и в черно-белом мире. И в самом деле – можно ли любить такого человека? Покоряться, терпеть, нести свой крест, исполнять свой долг – можно, да… Хотя тут возникает странный вопрос – нужно ли бабуле, чтобы ее любили? Любви ли она просит, выделывая свои трюки?
– Она просто села тебе на шею, – не дождавшись ответа, каким-то слишком взрослым голосом произнесла Маша. – И если у нас с тобой… если будет то же самое… Мама, я уеду. Я договорюсь с бабушкой Региной, и мы вместе уедем…
– Бабушка Регина будет вести себя точно так же. Ты – единственный человек, кому она может сесть на шею. Но я…
– Значит, буду жить одна!
– Машуня… – Ксюша собралась с духом. – Машунька, ты только не пугайся… У тебя будет сестра. Или брат.
– Сестра или брат? У меня? Ты что, мам?
– Да. Мы с Олегом… ну, у меня есть Олег, уже давно… ну, в общем, ты поняла… И он зовет меня замуж…
– Мамка!.. Мамка, иди! Это же классно! – вдруг Машуня опомнилась. – А бабуля знает?
– Я ей сказала. И… ну, в общем… Маш, ты иди домой, посмотри, как там она…
– А что – она?
– Я не знаю… Я ей сказала и ушла…
– Мам… – тут и Машуня, похоже, испугалась. – Ну, мам… ничего… полежит и успокоится… Мам, ты не бойся! Ничего с ней не сделается! Она это переживет!
Но голос девочки стал какой-то фальшивый.
– Да я понимаю, что не сделается, а все равно…
Теперь и Ксюшин голос зазвучал фальшиво.
– Ты же ее знаешь, она всегда так: помираю, помираю…
– Ну, да, знаю, не первый год…
Вдруг Маша прижалась к матери, обхватила ее за талию, изо всех силенок прижала к себе.
– Мам, а твой Олег придет к нам жить? Или ты к нему пойдешь? Мам, не оставляй меня с ней!
– Ты ее настолько не любишь?
– Мам, да. Она сама никого не любит. Мам, если бы она нас любила – ты бы ее не боялась…
Они стояли посреди улицы в обнимку. Пашка смотрел издали и не понимал – ждать ему Машуню или же уйти. Он видел – случилось что-то неожиданное, даже, наверно, опасное. Наконец он понял, что не может бросить подружку, и тихонько стал приближаться.
Он хотел, чтобы Машуня его увидела и поняла, что он рядом, что – не бросит.
А Лидия Константиновна лежала на тахте. Как доплелась, держась за сердце, – и сама не поняла. Там колотилось, постукивая, что-то тяжелое, и сперва страшно мешало дышать, а как легла – вроде бы полегчало.
Рядом присела Анна Ильинична. У окошка стоял Яр. Он не изменился – был все тем же тридцатилетним красавцем, и Лидию Константиновну это не удивляло. К тому же, ей нужно было пожаловаться Яру на неблагодарную Ксюшу и упрекнуть его – рассказывая, как хорошо посвятить свою жизнь единственному живому существу, он ни словом не намекнул на возможную неблагодарность.