Единственная
Шрифт:
– Ты считаешь, все настолько плохо? – удрученно вздохнул Кроу. – А я только-только поверил, что выжил.
Я провела пальцами по едва заметным зарубкам, которые зачем-то процарапала на переборке над кроватью. Согласно земному времени, мы прожили у дронов двадцать восемь дней: хронометр мне вернули вместе с вещами.
– По-моему, они выжали из нас максимум информации и взяли все возможные образцы. Заметили, как кардинально изменилось их отношение к нам в последнее время? – Резников озвучил то же самое, о чем догадалась
Мне осталось только горько добавить:
– Да, недолго они в космических спасателей играли. Быстро им благодушие и расположение изменили.
– На последнем осмотре меня назвали странно – дубликат ранта, – задумчиво отозвался Хойт.
Резников напрягся и сел прямо.
– Вы видели данные, которые они скрупулезно изучают? Благодаря нам. – Мы с Хойтом кивнули, и помощник командора продолжил: – Так вот, дотошные акулы сравнивают наши показатели с приведенными в соседней колонке, подписанной «рант». И разница между нами, как показывает та длинная-предлинная табличка, – очень небольшая.
– Ты хочешь сказать, земляне практически идентичны каким-то рантам? – заинтересовался Хойт.
– Ну не идентичны, различия есть, но минимальные. Вероятно, мы вполне совместимы. И главное, можем дышать одним воздухом и жить в одной среде!
Внезапно мне в голову пришла идея:
– Друзья, а может, ранты живут на той планете? Рядом с которой мы висим? Может голубые акулы открыли новый мир, новый вид, может, даже нас вначале приняли за рантов? Поэтому осторожничали первое время. А теперь выяснили, что мы чужаки из дальних далей, вот и не считают нужным быть с нами вежливыми, а в перспективе – гуманными?
Мы обменялись задумчивыми, озабоченными взглядами.
– Может быть, может быть, – кивнул Резников. – В любом случае я недавно прогуливался в шестой зоне…
– Нам показывали, знаем где, – поторопили мы с Хойтом.
– Так вот, там расположен один из четырех эвакуационных отсеков со спасательными капсулами. Они выглядят необычно, конечно, но если будет хоть пять минут, чтобы разобраться, думаю, я смогу их вскрыть…
У меня ноги ослабели. Я опустилась на край кровати, положила руки на колени и тоскливо посмотрела на Дмитрия:
– Ты хочешь… ты думаешь, нам придется…
– Тай, это очевидно даже такому завзятому оптимисту, как я, – печально усмехнулся Хойт. – Эх, жестока с нами судьба. То бросает в объятия смерти, то снова дарит жизнь, а потом вновь пускает по лезвию ножа.
– Да ты романтик, я смотрю, – весело улыбнулся Резников, сняв напряжение в каюте.
И тем не менее я тяжело вздохнула:
– Кажется, я слишком привыкла к смерти: постоянно кто-то рядом со мной умирает.
Хойт пересел ближе ко мне, неожиданно обнял за плечи и по-дружески тепло посоветовал:
– Детка, ты просто прими как данность: тела – смертны, а душа – вечна. Поэтому, пока есть возможность, борись за жизнь бренного
Дмитрий добавил:
– Не трать и так короткое время, оплакивая погибших, все равно придет срок, когда мы встретимся где-нибудь…
– Когда-нибудь, – усмехнулся Хойт.
Помощник командора решительно заявил:
– В общем, если из нас троих кто-то не выживет, всякое бывает, совершенно серьезно предупреждаю: я категорически против, чтобы меня оплакивали! Вспомните при случае добрым словом – и достаточно.
– Братцы, если выживу, оторвусь по полной, – пообещал Хойт с прежним задором. – Ни в чем себе не буду отказывать. Есть – от пуза, спать – всласть, любить – от всего сердца. За всех!
И протянул нам руку. Мы поняли его сразу и, положив свои ладони сверху его, кивнули. Дали молчаливое обещание: кто выживет, тот будет жить за остальных.
– Когда собираемся уйти не прощаясь? – вернулся к насущной теме Хойт, посмотрев на нашего командира.
– Надо собрать еще провизии, воды. Может быть, медикаменты…
– Мне вернули аптечку, – похвалилась я. – Пробы взяли, и все. Правда, там ничего особенного, так, первую помощь оказать.
– Хорошо, что одежду оставили, – Хойт одобрительно посмотрел на свою синюю форму с пилотскими нашивками, а потом поморщился: – А то на их дырявые костюмчики без слез не взглянешь.
Я передернулась, поправив форменную серую куртку, наконец-то больше не висевшую на мне как на вешалке.
– Уже месяц здесь и свой прежний вес почти набрала, но мерзну постоянно.
Хойт ухмыльнулся, протянув мне флакончик:
– Я тоже теплолюбивый. На, мне от насморка выдали, могу поделиться.
Я подозрительно посмотрела на зеленую жидкость:
– Они на тебе уже много чего испытывали. Не боишься, если, как неделю назад, опять кровью захлебываться будешь?
– Глазастые умники сказали, тогда дозировку не рассчитали, а так хорошее средство от кашля, – с присущей ему иронией отозвался Хойт. – Но ты права, Тай, меня используют в качестве подопытной крысы и пробуют все подряд.
– А на мне проверяют физические нагрузки, – мрачно поделился Резников. – Позавчера чуть глаза не лопнули от напряжения. Уроды.
Мы с пилотом посмотрели на помкома с сочувствием, глаза у него до сих пор в красных прожилках лопнувших сосудов. Пришел мой черед жаловаться:
– Меня на восприимчивость проверяют. Языку обучили, а теперь тестируют на скорость обучения письму. Цветовой диапазон, широта восприятия обоняния, скорость запоминания, логика мышления… Словно животное. Разные дурацкие задачки предлагают, а потом группой едва не взахлеб обсуждают, как я их решаю. Признаться, я часто просто методом тыка пользуюсь. А они от итогов в ступоре, пытаются логику землянки понять. Каким образом я к тому или иному ответу прихожу. Видимо, стереотипы мышления выявляют…