Единственная

Трифонов Юрий Валентинович

Никто, ничего не заметил, она всегда была молчаливой.

Только Женя, приехавшая из Берлина ненадолго обустроить квартиру, они должны были вернуться весной, спросила:

– Надя, что с тобой происходит? Год назад ты была совсем другой, сейчас ты как будто скрученная, знаешь, как осенние листья бывают. Тебя что-то гнетет?

– Мне все надоело.

На самом деле точнее было сказать: "Мне все равно". Ей было безразлично, что происходит вокруг. Что бы она ни делала, думала: "Неважно. Все равно". Только

где-то впереди мерцал слабый огонек - бегство в Харьков, там ждала свобода и, значит, спасение. Руфина попросила взять какую-то рукопись на время. Она понимала - брать нельзя, но взяла, потому что и это было "все равно".

Лишь один раз словно очнувшись ненадолго, вернулась к действительности.

В декабре сидели с Мякой в спальне. Мяка у окна штопала, она стояла у кульмана. Оторвалась от чертежа, глянула в окно, давая отдых глазам. И вдруг стены Храма Христа Спасителя поднялись вместе с остовами куполов и упали, окутавшись клубами то ли пыли, то ли дыма. Раздался тяжелый вздох земли, задребезжало стекло.

– Господи, что это?
– Мяка привстала.
– А где Храм? Неужто взорвали? она начала мелко креститься.
– Господи, Господи, беда-то какая. Это что ж такое, Надежда Сергеевна? Как же можно, ведь на него всем миром собирали. Теперь жди беды...

Ее мягкое лицо тряслось, глаза наполнились слезами. Она почти выбежала из комнаты. И так уже сказала лишнее.

К обеду не вышла, сказавшись больной.

– Почему Александры нет?
– спросил Иосиф, любивший Мяку.

– Плохо себя чувствует.

– Позови врача.

– Врача не надо. Мы видели, как взлетел Храм.

– Аа..., - сказал равнодушно.

– Ты помнишь, какой сегодня день?

– Шестое.

– Это твой настоящий день рождения.

– Действительно. Ну и что?

– Нельзя было сегодня взрывать. Это плохо, это очень плохо.

– Да ведь это ты писала мне, что величие глав уничтожено. "Величие" в кавычках. Не я выбирал площадку для Дворца, ее выбрали архитектор, но и здесь у тебя виноват я.

– Зачем этот Дворец?

– Тоже идея твоего Мироныча, не я, не я, не я!

– Он ведь не сказал сносить Храм.

– С тобой хорошо говно есть "сказал, не сказал". Что это меняет?

– Ничего. Ты прав, ничего не меняет.

ГЛАВА IX

Когда Сергей Миронович ушел в комнату, будто погасили свет и вернулось неотвязное: "Завтра ему объявят приговор"..

– Был чудный вечер, - сказала Полина, прощаясь в коридоре.
– И, главное, без этих болезненных разговоров. Иосиф вас обожает - дорожите этим, - уже шепотом на ухо.

Она вернулась в столовую. Иосиф расхаживал вдоль стены, куря трубку.

– Ты сегодня удивительно красивая. Это платье тебе идет. Надень его восьмого.

– Хорошо.

– И замечательно пела. Спасибо.

– Почему спасибо ты

ведь помог мне и был таким чудесным хозяином, рассказывал такие смешные истории.

– Самую смешную забыл. Про писателей. Давай еще выпьем, сядь, посуду уберет Каролина Васильевна.

"Завтра ему объявят приговор".

– Красное, белое? Или смешать.

– Лучше белое. Так что же писатели?

– Какие же это ничтожества! Мы с Лазарем получили удовольствие, наблюдая их возню. Один лишь оказался мужиком, да и то баба, Сейдуллина. Напились, как свиньи. Идиот Зазубрин сказал, что я рябой. Сравнил меня с Муссолини, в хорошем смысле конечно. Ведь идиот полный! А другой Никифоров фамилия, закричал на весь зал, что надоело за меня пить, говорит миллион сто сорок семь тысяч раз пили.

– Да не может быть! Безумству храбрых поем мы песню. Так и сказал миллион сто сорок семь тысяч? Я думаю - больше.

– Так и сказал, - он смеялся, смахивал слезы.
– А Леонов подошел и попросил дачу. Я сказал: "Займите дачу Каменева" и ведь займет. Иди ко мне, сядь вот так.

Усадил на колени.

– Как хорошо ты пахнешь, что это за духи.

– Женя подарила. "Мицуко" называются.

– У Жени вкус во всем. Помнишь, я тебя посадил на колени, тогда на Забалканском.

– На Сампсониевском. Конечно, помню. "Кажется, сам дьявол обхватил нас лапами и с ревом тащит в ад".

– Чувствуешь? Сейчас тоже самое.

– Я не могу. Надо заниматься дипломом.

– Ну, ну, не вырывайся, сиди спокойно. Давай еще раз споем ту песенку, очень уж хороша.

– Дети спят.

– А мы тихонько. Давай. Тогда отпущу, честное слово коммуниста.

"Может, спросить у него, каким будет приговор? Нельзя! Нельзя!"

– Давай, Таточка!

Очаровательные глазки

Очаровали вы меня

В вас много жизни, много ласки,

Как много страсти и огня.

– Теперь я.

Каким восторгом я встречаю

Твои прелестные глаза,

Но я в них часто замечаю,

Они не смотрят на меня, - пропел удивительно точно хриплым тенорком. Она соскользнула с его колен, принялась составлять на поднос посуду.

Что значит долго не видаться,

Как можно скоро позабыть,

И сердце с сердцем поменяться,

Потом другую полюбить.

– Истинный песнопевец, - прошептала Мяка, остановившись в дверях.

Он погрозил ей пальцем и вступил снова.

Я опущусь на дно морское,

Я поднимусь за облака,

Я все отдам тебе земное,

Лишь только ты люби меня.

Последние слова произнес с такое подлинной тоской, что она замерла с тарелкой в руках. И очень тихо, почти речитативом:

Да я терпела муки ада

И до сих пор еще терплю,

Мне ненавидеть тебя надо,

А я, безумная, люблю.