Echo

Шепелев Алексей А.

Что ж тут понимать-то, мы уж тебя знаем давно.

Ну и пошла ты на хуй. И ты, блядь, ишачина, ещё раз языком трёкнешь — пиздюлей получишь. Вот подрастёшь — мы ещё с тобой схлестнёмся, трепло, баба хуева. Не бойсь — чё дёргаешься — солдат ребёнка не обидит!

(И т. д. и т. п.).

Э, бе-бе! Сам получишь! (Ден и Ю-Ю в другой комнате) Как у наших у ворот налетели гулюшки — нашу Люльку от-та-та-та и её… писюлькою!

Дурак!

Сама — дура!

Малому за танцы надо деньги отдавать (это мать говорит), а он хуярит!..

Я хуй положил в эти танцы! Как пидарасы жопой крутят — штаны в обтяжечку, волосы он гелем,

геем там каким-то натрёт!.. Я на работе корячусь, у печки двадцать лет загораю за копейку, а этот гей, он, блядь, стоит 60 рублей! (Это, кстати, он всё правильно говорит. — Авт.) А потом дорастёшь, тебе ещё этим же гелеем натруть прям в жопу!..

Хватит! заткнись! Сколько же можно терпеть!.. сколько ж можно пить!..

Блядь, сдохну, а вино не брошу!

Урод, когда ж ты сдохнешь.

Буду пить, пока хуй не отлетить!

Она звонила.

Слышь, Кирюх, это Ю-ю. Ты чё оденешь-то — в смысле, рабочая форма там?..

И телефон отрежу! Как платить, так Коля, а как вякать по два часа…(и т. д., дискуссия родителей переходит в фон).

Дды? тты чё? Ну как — мы ведь на окнах стоять будем, мыть, заклеивать и всё такое, а пацаны внизу… В этой юбке у тебя вооще всё будет видно снизу — ваще свихнулась…

Поэтому и одеваю, дура, — отвечала Кирюха (Ксюха? Кирюхина? Карюха-Карина?). — И тебе советую. И тангу… Штангу?! Трусики, говорю, поменьше — сзади одна полосочка, а все ляжки наружу…

Ну воще… У меня таких нету…

Ну забеги ко мне — у меня всё равно месячник — оденешь и полный кайф.

Спасибо, конечно — я лучше в джинсах старых или в своих лосинчиках…

Лучше в лосинах, дура, жарища! Понятно, почему ты юбки не любишь — ты ведь дура не понимаешь (и т. д.).

У тебя что понос, что ты каждую минуту бегаешь? — мать.

Наверно…

Как это «наверно»?! На угольку выпей, а то в школе ещё будешь по сортирам лазить — заразу собирать.

В школе она лазила по окнам (как самая длинная); было очень жарко.

Эй, Кирюх, Люляка, Джанка, пойдём щас в карьер купаться, — приглашали пацаны, — там вчера Лариса Черникова (да-да, та самая, которая так нравится Репе; а я вот больше прикалываюсь по группе «Тату», особенно по Юлечке — кстати, пишите ей, им по мейлу [e-mail], или мне на [e-mail], что всё равно, т. к. подозреваю, что к тому времени, когда будет опубликован мой роман, мы с ними, я думаю, будем уже одной большой и дружной семьёй. — Авт.) была, репетировали танцы и всё такое, может, и сегодня придут…

Не-а, там утопленники…

Брр, боюсь-с, — лепетала Юлька, приседая с тряпкой и опять выпрямляясь на громадном подоконнике.

«Ха. Была б она ещё в юбончике и в моих трусерах — можно было б обкончаться, — думала Кирюха, — девочка даже не красится ещё». Но пацаны смотрели не на экзерсисы Ю-ю, а вниз — пялились на голую ногу самой Кирюхи, выставленную на батарее.

Да я сама видела — чувак с девахой, оба синие, жуть. На берегу нашли фату и свадебный костюм. Они только обвенчались, свадьба, то-сё, гости разошлись, а они — так романтично! — вдвоём поехали купаться. Ну и выпили наверно парочку шампанских (а невеста вообще, говорят, плохо плавала). «Ты меня любишь?» — «Да». — «А ты меня?» — «Да!» — «Поплыли тогда!» — «А если того, утонем?» (шутка, но берег-то далеко) — «Ну и что? Любовь, она… навсегда, навеки вместе»…

А ты тоже там была, Кирюх? Как же ты не утонула? Тем более со свечкой в руке!

Третьим будешь? — как говорят алкаши. Ну пойдёмте.

Ты,

Люляка, пойдёшь, а? Она не хочет — я тоже не пойду тогда. Облом вам, пацаны, а стобой, люля в тесте, мы ещё поговорим…

Они втроём пошли на «Кольцо», к Вечному огню, к монастырю (этот район так и зовут: «Монастырь»; привет также всем надолбням-охлокраеведам — действие происходит в Тамбове). Кирюха и Джанка пили пиво, даже курили, Ю-ю хлестала газировку. Они сидели на лавочке, пили, смеялись, оглядывались, вздыхая и обмахиваясь от жары; Кирюха стояла у лавочки, поставив, выставив на неё ногу, чтобы ветер обдувал её влажный, потный низ и косились парни с соседней лавочки.

Это Кольцо известно каждому. В центре его Вечный огонь (куда, кстати, мочеиспускали ренегаты О.Фролов и Санич — не для профанации, конечно, а просто узнать, достанет ли струя до сердцевины и не потухнет ли пламя), этот огонь-на-звезде-пентаграмме обрамляется монументом с именами и лицами героев… Так вот, монумент этот в виде кольца, а сам он стоит не на земле, а как бы на ножках (точно я уж и не помню). От центра в разные стороны расходятся бетонные дорожки, которые метрах на двадцати опоясаны кольцевой бетонной дорожкой, вдоль которой стоят лавочки и растут деревья. Все говорят, что здесь тусуются голубые, но я их особо не видел как таковых. Зато наркозависимые и независимые здесь обретаются частенько. В основном тут собираются тусня из 29-й школы, которая тут же, через дорожку — лингво-математический лицей, знаменитый своим выпускником по фамилии Саша, благородный Саша-сан, он же Санич. Диаметрально противоположны и, можно сказать, на касательной окружности, два воистину противоположных объекта — монастырь (сожалею, но не знаю названия) и совсем знаковая, как сейчас принято выражаться, фигура — сортир в пятиэтажке (а это уже пережиток-подарок времён не столь отдалённых). Этот сортир, можно сказать… (и т. п.).

…Они пошли в церковь, в монастырь.

На дороге очень маленькая бабка, закутанная в чёрное, крестилась и кланялась, подходя ближе ко вратам храма. Девушки переглянулись и — не сдержали смех. Совсем в дверях бабка упала на колени, кланяясь, касаясь лбом земли.

Ну-ка, Люляка, на колени! — девушки вдруг крепко схватили Ю-Ю под руки, подставляя ей подножки, пытаясь её повалить. Она трепыхалась и билась, всё-таки вырвалась. Кирюха, громко плюнув в сторону подруг, встала, буквально-таки прыгнула на одно колено, но тут же вскочила с криком: «Ой, горячий! Блин, тут смола!».

Они зашли в церковь, перешагивая своими длинными запотевшими частями тела через бабушку, слишком уж надолго приютившуюся на самом проходе, — оглушительно захлопнулась дверь на жёсткой железной пружине, отдавая объёмным эхом зеленоватого простора (какая жарища всё-таки!). Джанка вдруг зарделась от подавляемого смеха, девушки заглядывали на неё недоумённо, она подманила их, шепнула: «Когда я корячилась через бабку, чуть на нее не пёрнула!.. а если честно, то нем-много да!..». Девушки хныкнули, затыкая руками рот, смачно зашетались: «Дура, тут нельзя без платка!» — «Кого? Сама дура!» — «Зачем суда вообще припёрлись!» — «Пёрлись?!» — «Гля! Батюшка!» — «Замолчи, щас пукну!» — «Гля-янь, Бог стоит!» (и закатилась) — «ВОТ дура, бля-а-адь!» — «А ты зачем со своей менструацией сюда пр…» и т. д. В церкви почти никого не было, девушки соскучились и пошли в туалет, поспешили, чуть ли не бегом.