Джунгли
Шрифт:
– Ты просто устала, - успокаивала я Эллен.
– Разве можно сутками не выходить из лаборатории? Так и до галлюцинаций недалеко...
– Ты права, ты права, Ли, - вздохнула Эллен.
– А может, это и есть галлюцинация?
Она помолчала, потом встала, прошлась по комнате и остановилась у моего письменного стола.
– Ой, что это?
– Она взяла в руки пачку фотографий, которые я приготовила, чтобы развесить у себя в комнате.
– Почему же ты их не показывала? Какая прелесть! Это ты? Сколько же тебе здесь лет? Пять... а это... мама? Какая милая!.. Ли, ей, наверно, тут меньше, чем тебе сейчас, а? И тем более мне...
Эллен оживилась,
Эллен долго рассматривала эту фотографию.
– А мистер Бронкс, оказывается, умеет смеяться, - сказала она печально.
– Впрочем, это помню и я. Ты знаешь, Ли, а ведь студентки его обожали.
– И, помолчав, добавила: - Твой отец - великий человек. Не спорь, не спорь, уж я-то знаю, можешь мне поверить! Я это знала еще в институте, когда слушала его лекции, и потом, когда работала у него на кафедре и в клинике. Я не встречала человека, за которым могла бы вот так, бросив все, уехать на край света...
– Она спохватилась, тряхнула своими чудесными волосами и поправилась: - Я говорю, конечно, о его идеях. Они всегда дерзкие, почти безумные. Но это то безумие, которое ломает устаревшие традиции; взгляды, которые помогают науке не плестись шажком, а перескакивать через ступеньки. Учиться у него, работать с ним - это большое счастье. Во всяком случае, я всегда так думала... Совсем недавно так думала...
– Эллен заговорила быстрее, не в силах, видно, справиться с тем, что бушевало, рвалось из сердца: - Раньше, но не теперь! Я перестаю понимать его. Я не согласна с ним! И это ужасно. Я не нахожу себе места это так тяжело. Понимаешь, Ли, я привыкла слепо верить ему, для меня каждое его слово - закон. И вот я ему больше не верю! Я это долго скрывала, но последнее время у нас возникают один конфликт за другим.
Эллен разрыдалась. Мне было жаль ее, я видела: она больна, она мечется, в ее жизни назрел какой-то разлад, кризис. Но чем я могла помочь ей?
– Эллен, родная, ну, хочешь, уедем куда-нибудь? В Майами! Или в Ниццу? Отдохнем, встряхнемся...
Я говорила, но не верила себе. Куда же я поеду отсюда? Тут многое уже незаметно для меня вошло в мое сердце...
А Эллен ухватилась за мою мысль:
– И я думала об этом! Представляешь, будем просто жить для себя, и все! Никаких тебе Кранцев, Менде... Никаких опытов... Возьму и выйду замуж, как все! А что, Ли, как ты думаешь, польстится на меня какой-нибудь дурак? Но, чур-чур, никаких ученых - только артист или там какой-нибудь альпинист... Все к черту!
А потом я не видела Эллен неделю. Я устроила отцу сцену и потребовала, чтобы он разрешил мне зайти в ее лабораторию.
– Иначе я уеду, завтра же, - сказала я.
– Но она больна, - убеждал он меня.
– И может быть, это инфекционное заболевание.
Я настаивала. Отец злился. Я ушла, хлопнув дверью. Утром следующего дня отец отвел меня к Эллен.
Когда я вошла в комнату рядом с лабораторией, куда поместили Эллен, я едва узнала ее. Она схватила мою руку, заставила склониться близко-близко к себе, и я услышала:
– Ли, я снова видела тот же сон!
А на следующий день отец вызвал меня среди дня и сообщил, что Эллен скончалась.
– От острого энцефалита, - сказал отец.
– Возможно, - добавил он, она была неосторожна.
Я онемела от горя. На меня обрушилась лавина подозрений,
– прошли мимо меня. Это было горячее время, рабочий день и почти все вечера я проводила в лаборатории с Ниночкой.
И вот теперь Эллен умерла... Энцефалит? Я не верила этому.
В последнее время действительно от этой болезни одна за другой умерли несколько женщин, главным образом лаборанток Эллен. До сих пор думали, что эту болезнь, как и ряд других, передает какое-то насекомое. Хотя выход в лес за территорию городка запрещен, это не дает полной гарантии. Удивительным было то, что все погибшие - женщины, причем среди них только Эллен была белой.
Меня поразило, что смертные случаи не взволновали сотрудников института и клиники. Возможно, это было следствием режима изоляции и предельной замкнутости, в которой пребывали жители нашего поселка.
Но еще больше меня озадачила реакция отца. Он по-прежнему сохранял невозмутимость и практицизм.
– Видишь ли, - говорил он мне по дороге с кладбища, - мы живем здесь в двух сферах. На работе и в семейном кругу. Я беру сюда только семейных. Одинокий человек не может здесь работать. Я не могу создать для него необходимых развлечений. У одинокого здесь два пути. Если он настоящий ученый, то работает, не выключаясь, и быстро выходит из строя. Посредственность просто спивается. Мне это не подходит. Я предпочитаю семейных. Так обеспечивается автоматическая регулировка.
Автоматическая регулировка, как я заметила, была любимым коньком отца. Я невольно усмехнулась, но отец говорил, не замечая ничего:
– Я бы не взял Фреда, хотя его идеи очень интересны, но Эллен была звездой в нейропатологии, и она была мне нужна. Теперь Фред одинок. А его работа достигла такой фазы, что я не могу его отпустить. Прошу тебя, закончил отец, - включись в его работу и уделяй ему часть свободного времени.
"ЕЕ ЗОВУТ ЛИЛИ"
Так я стала работать с Фредом. За это время он успел продвинуться далеко вперед и подтвердил гипотезу о сверхпроводящих микроструктурах мозга опытами с морскими свинками. Импульсы магнитного поля, в миллионы раз превосходящего поле Земли, полностью стирали у них все следы дрессировки, не влияя на общее состояние и поведение животных.
Теперь начались опыты в большой магнитной камере, где действовали еще более сильные магнитные поля.
Фред работал как одержимый. Признаться, я была поражена тем, как мало он нуждался в утешении. Он почти не вспоминал о покойной сестре. Казалось, он жил как бабочка-однодневка, радующаяся лучам солнца. Плохое настроение бывало у Фреда только по утрам. Стоило ему начать работать, как все исчезало.
Незаметно промелькнули немногие самые счастливые дни моей жизни. Я тоже стала бабочкой-однодневкой, и все это время кажется мне теперь сияющим безоблачным утром.
Вечер наступил внезапно. Это случилось, когда я обнаружила в лабораторном журнале Фреда... Впрочем, нет, не тогда. Еще раньше. Меня тревожила странная забывчивость Фреда. Я решила, что она - следствие переутомления, и сказала отцу, что плохо справляюсь с его заданием.
Отец отнесся к моему сообщению с большим вниманием, расспрашивал о деталях, просил уговорить Фреда зайти к врачу.
Через некоторое время отец спросил меня о Фреде. Я сказала, что улучшения нет, что врач не нашел никакого заболевания и даже не видит симптома переутомления.