Джульетта
Шрифт:
Маэстро Амброджио смотрел на монаха и его спутницу, все еще не веря своим глазам. Измученная путешествием, девушка все равно стояла очень прямо, ее спутанные волосы в свете свечей мерцали прелестными золотистыми бликами, а глаза были цвета неба в солнечный день. Несомненно, перед художником предстало самое прелестное создание, которое ему доводилось видеть.
– Могу я узнать, - начал он, - что заставило вас довериться мне?
Брат Лоренцо широким жестом обвел картины, прислоненные к стенам.
– Человек, умеющий видеть божественное в земных вещах, безусловно, является братом
Маэстро тоже огляделся, но увидел лишь пустые винные бутылки, незаконченную картину и портреты людей, расхотевших забирать заказы при виде счета.
– Вы слишком щедры на похвалу, - сказал он, покачав головой.
– Но я не стану придираться. Не бойтесь, я отведу вас в палаццо Толомеи. Но удовлетворите же мое мужланское любопытство и расскажите, что случилось с этой юной девицей и почему она лежала в этом гробу подобно мертвой!
Тут впервые заговорила Джульетта. Ее голос звучал мягко и ровно, но лицо выдавало напряжение, будто она едва сдерживала слезы.
– Три дня назад, - сказала она, - в наш дом ворвались Салимбени. Они убили всех, кто носил имя Толомеи, - моих отца и мать, братьев и всех, кто пытался встать у них на пути, кроме этого человека, моего дорогого духовника, брата Лоренцо. Я была на исповеди в часовне, когда произошел налет, иначе и меня тоже… - Она отвела глаза, сдерживая отчаяние.
– Мы приехали сюда искать защиты, - продолжил брат Лоренцо.
– И рассказать мессиру Толомеи, что произошло.
– Мы приехали сюда в поисках мести, - поправила Джульетта. Ее глаза расширились от ненависти, сжатые кулаки она прижала к груди, словно справляясь с искушением совершить акт возмездия.
– Чтобы вспороть брюхо Салимбени и повесить это чудовище на его кишках…
– Кгхм, - решился вставить брат Лоренцо.
– Как добрые христиане, мы, конечно, постараемся простить наших врагов…
Джульетта страстно кивнула, ничего вокруг не слыша:
– И скормить его же собственным собакам, кусок за куском!
– Я скорблю о вашем горе, - сказал маэстро Амброджио, больше всего желая заключить прелестное дитя в объятия и успокоить.
– На вашу долю выпали такие испытания…
– Я не испытала ничего!
– Ярко-голубые глаза пронзили сердце художника.
– Не надо меня жалеть, лучше будьте любезны проводить нас в дом моего дяди без дальнейших расспросов… - Она сдержала гнев и добавила уже другим тоном: - Пожалуйста.
Доставив без приключений монаха и девицу в палаццо Толомеи, маэстро Амброджио вернулся в мастерскую не просто бегом, а буквально галопом. Никогда еще он не испытывал такого душевного волнения. В нем бурлила любовь, клокотал ад, он был как одержимый, ибо вдохновение било колоссальными крылами в его голове и когтило ребра, как прутья клетки, ища выхода из своей темницы - смертного тела талантливого человека.
Растянувшись на полу, не устающий дивиться человечеству Данте следил прищуренным, налитым кровью глазом, как хозяин смешал краски и начал набрасывать черты Джульетты Толомеи на почти готовое - оставалось прописать только лицо - изображение Девы Марии. Не в силах сдерживать себя, он начал с глаз. В мастерской не было красителя столь чарующего цвета; более того, во
Ободренный немедленным результатом, он, не колеблясь, принялся писать незабываемое юное лицо, обрамленное волнистыми огненными прядями. Его кисть двигалась нечеловечески быстро и точно; если бы молодая особа позировала ему сейчас, желая остаться в истории, художник не мог бы точнее запечатлеть ее образ.
– Да!
– сорвалось с его уст, когда он страстно, почти жадно вызвал к жизни удивительное лицо. Картина была закончена; маэстро отступил на несколько шагов и наконец взял со стола бокал с вином, которое налил себе еще в другой жизни - пять часов назад.
Тут в дверь снова постучали.
– Ш-ш!
– цыкнул маэстро на залаявшего пса.
– Вечно ты каркаешь! Может, это еще один ангел!
– Но, открыв дверь посмотреть, кого черт принес в неурочный час, маэстро понял, что Данте был прав, а он сам ошибался.
Снаружи, освещенный неверным светом факела на стене, стоял Ромео Марескотти с пьяной улыбкой от уха до уха на обманчиво красивом лице. Маэстро слишком хорошо знал молодого человека - не далее чем в прошлом месяце все мужчины семьи Марескотти позировали ему, один за другим, для набросков, кои потом надлежало объединить в огромную групповую фреску на стене палаццо Марескотти. Глава семьи, команданте Марескотти, настаивал на изображении своего клана от истоков до нынешнего года, со всеми легендарными (а также нафантазированными) предками в центре, чтобы все были при деле в знаменитой битве при Монтеаперти, а живые Марескотти пусть парят в небесах над полем битвы в одеждах и позах семи добродетелей. Немало позабавив присутствующих, Ромео оделся совершенно неподобающим для его персонажа образом. В результате маэстро Амброджио пришлось сочинять не только прошлое, но и настоящее, искусно наделив величественную фигуру, восседавшую на троне Целомудрия, чертами известного сиенского гуляки и волокиты.
Сейчас воплощенное целомудрие отпихнуло своего доброго создателя и ввалилось в мастерскую, где посередине по-прежнему стоял закрытый гроб. Молодому человеку явно не терпелось открыть его и еще раз взглянуть на тело, но это означало бы грубо сбросить палитру маэстро и несколько влажных кистей, лежавших на крышке.
– Картина уже закончена?
– спросил он вместо этого.
– Я хочу посмотреть.
Маэстро Амброджио тихо закрыл за ним дверь. Он видел, что имеет дело с очень молодым человеком, который так напился, что не в силах твердо держаться на ногах.
– Зачем вам изображение мертвой девицы, когда кругом полно живых?
– Это правда, - согласился Ромео, оглядывая комнату, пока не заметил новую работу.
– Но это было бы слишком просто.
– Подойдя к портрету, он уставился на него взглядом знатока - не искусств, но женщин - и через некоторое время кивнул: - Неплохо. Удивительные глаза вы ей сделали. Но откуда…
– Благодарю вас, - поспешно перебил маэстро.
– Но лишь Господь - истинный творец, мы же жалкие подражатели. Хотите выпить?