Дживс готовит омлет
Шрифт:
– Молчал бы лучше, олух несчастный! Да ты даже не знаешь, что такое патина!
Тут она, конечно, попала в точку – я не знал.
– Сам ты патина! Ну ладно, короче, ты понял, почему Эверард дёргается. Когда человек может писать как он и при этом вынужден день за днём созерцать этакую Венеру каждый раз, когда садится перекусить, это естественно задевает его за живое. Ну вот, допустим, ты великий музыкант. Понравилось бы тебе выслушивать дешёвую вульгарную мелодию, одну и ту же, каждый день? Или если в «Трутнях» тебе пришлось бы ежедневно за обедом сидеть
Я хорошо понимал, что она имеет в виду. Мне не раз приходилось сидеть в «Трутнях» напротив Уффи Проссера, и это всегда несколько приглушало мой обычно острый аппетит.
– Ну что, урод, теперь до тебя дошло, в чём дело?
– Дошло-то дошло, просто сердце кровью обливается. Но я не вижу, что тут можно поделать.
– Спроси меня. Могу подсказать.
– И что же?
– Ты просто стащишь эту Венеру.
Я взирал на неё ошеломлённый, молча стоя на Дариенском пике3. Это не моё. Это из Дживса.
– Стащу?
– Прямо сегодня ночью.
– Когда вы говорите «стащишь», вы имеете в виду «стащишь»?
– Именно так. Это и есть тот самый пустячок, о котором я говорила, простенькая маленькая услуга любимой тётушке. О господи! – воскликнула она раздражённо. – Ну что ты надулся как индюк. Это же как раз по твоей части. Разве ты не крадёшь постоянно шлемы у полицейских?
– И вовсе не постоянно, – был я вынужден внести коррективы. – Только по особым случаям, для развлечения, в ночь после регаты, например. И вообще, красть картины – это вовсе не то что стянуть полицейский шлем. Это куда сложнее.
– Ничего сложного. Просто как мычание. Ты просто вырезаешь её из рамы хорошим острым ножом.
– У меня нет хорошего острого ножа.
– Будет. Ты пойми, Берти, – продолжала она увлечённо, – всё складывается просто великолепно. В последнее время в окрестностях орудует шайка похитителей картин. Они стащили холст Ромни из дома неподалёку, а из другого – Гейнсборо. Это и навело меня на мысль. Если и его Венера исчезнет, старик Фодергилл ничего не заподозрит и не обидится. «Эти грабители – знатоки, – скажет он себе, – берут самое лучшее». И Корнелия со мной согласна.
– Вы что, ей рассказали?
– А как же! Это же старый добрый шантаж. Я поставила условие: если она даст мне честное слово, что «Будуар» получит эту её слякоть, и по цене, которая будет мне по карману, то ты покончишь с Венерой Эдварда Фодергилла.
– Ах вот как? И что же она сказала?
– Она была страшно рада. Сбивчиво меня благодарила, сказала, что это единственное, что поможет Эверарду не съехать с катушек, и я её заверила, что ты здесь будешь во всеоружии к концу недели.
– Благослови Господь ваше старое любящее сердце!
– Так что вперёд, мой мальчик, с Богом! Всё, что ты должен сделать – это открыть окно, чтобы все подумали, что это был кто-то со стороны, забрать картину, отнести её к себе в комнату и сжечь. Я прослежу, чтобы твой камин как следует растопили.
– Ну, спасибо!
– А
Я поднимался в свою комнату с опущенной головой и с ощущением, что рок меня настиг. Дживс уже ждал меня, вдевая запонки в рукава сорочки, и я, не теряя времени, всё ему выложил. В таких ситуациях я бросаюсь к Дживсу как заблудшая овца к своему пастырю.
– Дживс, – начал я, – вы помните, как я сказал в машине, что меня терзают смутные опасения?
– Да, сэр.
– Ну так вот – я был совершенно прав. Сейчас я в нескольких словах расскажу вам, чем меня огорошила тётя Далия.
Я произнёс эти несколько слов и его левая бровь приподнялась примерно на одну восьмую дюйма, показывая, как глубоко он шокирован.
– Крайне неприятно, сэр.
– В высшей степени. И самое ужасное то, что мне, похоже, придётся это сделать.
– Боюсь что так, сэр. Принимая во внимание возможность того, что в случае вашего отказа сотрудничать миссис Траверс применит санкции, касающиеся кухни Анатоля, вам, по-видимому, ничего не остаётся, как уступить её требованиям. Вам нездоровится, сэр? – спросил он, заметив как я ёрзаю.
– Нет, я просто переживаю. Это настоящий удар для меня, Дживс. Никогда бы не подумал, что подобная идея может прийти ей в голову. Я бы понял, если бы это был профессор Мориарти или, на худой конец, доктор Фу Ман-Чу, но никак не почтенная супруга и мать семейства, всеми уважаемая в Маркет Снодсбери что в Вустершире.
– Женщины такого сорта куда опаснее мужчин, сэр. Могу я осведомиться, составили ли вы план действий?
– Она уже его обрисовала. Я открываю окно, как будто это был кто-то со стороны…
– Простите, что перебиваю, сэр, но здесь, я полагаю, миссис Траверс ошибается. Разбитое окно обеспечило бы большее правдоподобие.
– Да это же поднимет на ноги весь дом!
– Нет, сэр, это можно сделать совершенно бесшумно. Необходимо намазать патокой лист обёрточной бумаги, приложить бумагу к оконному стеклу и нанести сильный удар кулаком. Это признанный метод, который сейчас пользуется успехом в сфере взлома.
– Но где взять обёрточную бумагу? И патоку?
– Я могу достать их, сэр, и буду счастлив, если хотите, проделать эту операцию за вас.
– Правда? Вы настоящий друг, Дживс!
– Что вы, сэр! Моя цель – услужить вам. Прошу прощения, мне кажется, кто-то стучит.
Он подошёл к двери, открыл её, проговорил: «Конечно, мадам, я немедленно передам это мистеру Вустеру», и вернулся ко мне с чем-то вроде сабли-недомерка.
– Ваш нож, сэр.
– Спасибо, Дживс, чёрт бы его побрал! – сказал я, глядя на этот предмет с содроганием, и мрачно принялся надевать вязаное бельё.
Взвесив все обстоятельства, мы наметили начало операции на час пополуночи, когда обитатели дома, по идее, должны будут наслаждаться положенной порцией сна. В час, точка в точку, Дживс проскользнул в комнату.