Джинн
Шрифт:
— Анна!
— Что? — Она целиком погрузилась в изучение очередного списка редкостей, привезенных из Порт-Саида.
— Анна, посмотри это, — я протянул ей трубку.
— Ну и что особенного?
— На ней спереди была гравировка — ухмыляющееся арабское лицо. Оно сейчас стерто.
Анна внимательно разглядывала трубку.
— Скорее всего это сделал Макс Грейвс. Помнишь, что нам говорила Маджори о его отношении к портретам?
— Анна, — я старался говорить спокойно, — он очень любил эту трубку. Он бы никогда этого нес сделал. А случайно отколоть гравировку невозможно.
Анна
— Меня удивляет…
— Что тебя удивляет?
— Но Гарри, у нас важное дело, а мы отвлекаемся на разные мелочи, хотя кто знает, может, все это и связано и кувшин, и портреты на стенах, и трубка…
Я положил трубку обратно.
— Что-то мне не верится. Скорее, тут не связь, а какая-то фобия. Нечто подобное было с одним художником. Как там его? Гойя, испанец. Его часто пугало, что рисунки превратятся в реальность. Наверное, и Макс тоже боялся того же самого.
Анна пожала плечами.
— Маджори утверждала, что он был нормален. Но тем не менее он совершил суицид, не так ли?
Я поднял со стола ворох бумаг.
— Даже более того, изрезал себе лицо. Прямо как на трубке. Как фотографии в газетах, что валяются здесь на полу. И портреты, которые висели на первом этаже. Что бы ты ни говорила, Макс не хочет, чтобы в доме было хоты одно лицо, даже его собственное.
— Попробуй найти более ранние дневники, — вернула Анна меня к действительности. — Может, чего обнаружишь.
Я разворошил беспорядочно лежащие листы и увидел под ними несколько тетрадей в коленкоровой обложке. Я принялся их тщательно осматривать, пытаясь найти хоть что-то, что могло бы пролить какой-нибудь свет на то, что произошло с Максом Грейвсом, и помогло бы разгадать тайну кувшина. Анна просматривала сертификаты экспортных и судовых перевозок.
Поначалу мне казалось, что дневники содержат описание обычных каждодневных событий, типа «ездил в Провинутаун на обед к Дж., день прошел спокойно». Но когда я уже дошел до середины тетради за 1959 год, то наткнулся на необычно длинную запись. Она занимала две страницы, некоторые места были перечеркнуты и переписаны заново. Создавалось впечатление, что человек вдруг решил поделиться всеми своими душевными тревогами и надеждами, местами было написано ровно и выразительно, местами путано и неопределенно. Мне даже показалось, что запись сделана двумя разными людьми.
Я прочел в дневнике:
"Не в первый раз меня посещают такие мысли. Я часто спрашиваю себя — а не лучше ли выбросить все это из головы? Я думаю, это какой-то голос свыше, предупреждение, вызов мне, но с другой стороны, чтобы понять все, необходимо иметь точные сведения. Старый П. был абсолютно прав, когда говорил, что· мне трудно будет удержаться, и в последнее время я вынужден признать, что мое любопытство берет верх над страхом, я все равно открою и посмотрю, что там внутри, позабыв обо всех их предупреждениях. Я не совсем понимаю, как подобные вещи могут действовать на разум по прошествии стольких веков, и ловлю себя на мысли, что думаю об этом все чаще и чаще, и полагаю, что мне стоит вскрыть опечатанный сосуд и избавиться от гнета неопределенности.
Я уже не могу спокойно смотреть на эту вещь, меня колотит и трясет по ночам.
Я передал дневник Анне и, после того как она прочла, спросил:
— Ну, что скажешь?
— Эта запись, безусловно, касается кувшина, — сказала она. — Макс знал, что это за вещь, и это беспокоило его. Запись старая, но кувшин был приобретен еще раньше, и Макс определенно знал о волшебных свойствах сосуда, еще когда покупал его.
— Откуда ты знаешь?
Она ткнула лакированным ногтем в отдельные места.
— Старый П., возможно, означает «старый перс». А теперь взглянете вот, сюда — "несмотря на все их предостережения". Он, наверное, имеет в виду людей, у которых покупал амфору.
— Да, — поколебавшись, сказал я. — Вынужден с тобой согласиться.
— Кстати, ты припомни вот что, — с этими словами она вновь вынула из записной книжки фотокопию. — Ведь здесь говорится о сосуде, куда был заточен самый сильный джинн, и содержится предупреждение Али-Бабы о том, что никто не должен от кувшин. Maкcа Грейвса предупреждали о том же самом!.
Я положил дневник на место. А на улице уже сгущались сумерки, темень затягивала бледные лужайки Зимнего Порта, а море вдали постепенно исчезало.
В половине первого окончательно стемнеет, а у меня не было ни малейшего желания экспериментировать с кувшином джинна в ночное время. Не то чтобы я боялся или еще что-то, но все же я предпочитаю встречаться с волшебниками в более приятной обстановке — при дневном свете, во всяком случае.
— Ну что, пора взглянуть и на сам сосуд — все же предложил я. — Если мы здесь еще, что-нибудь и найдем, вряд ли узнаем больше, чем знаем сейчас. Макс Грейвс, судя по всему, знал о кувшине не больше нашего.
Анна, похоже, восприняла мое предложение с неохотой.
Мне показалось, что она на самом деле верит во всю эту мишуру об арабских колдунах, но по какой-то причине я не испытывал своего обычного желания посмеяться над ней. Бывает время, когда смех сильнее действует на нервы, чем скрежет зубов.
— Познакомимся с джинном? — шутливо предложил я и взял ключ от готической башни.
Анна кивнула в знак согласия:
— О кей, думаю, ты прав. Иди первым, Я не знаю дороги.
Я открыл дверь кабинета.
— Дороги она не знает, ха! Придумала причину, чтобы спрятаться за спиной, — сказал я. — Да любому ясно, что ты испугалась!
Она наклонила голову.
— Если хочешь знать правду, — сказала она, — то да.
Я включил свет в коридоре.
— Подумаешь, какой-то кувшин, — сказал я. — Кусок глины. Никогда не поверю, чтобы что-то могло сидеть в нем две тысячи лет и после этого еще умудриться причинить вред! Макс был больным человеком, без сомнения. Навязчивые иллюзии. Похоже на сказку о людях, которые были преданы смерти за то, что пытались вскрыть саркофаг короля Гута. По-моему, все это чушь собачья. Я верю в духовные связи между живыми людьми, но никогда не поверю в то, что дух Али-Бабы мог принудить человека совершить самоубийство! Подумай, ведь это же просто смешно!