Джереми Полдарк
Шрифт:
Он поблагодарил, сказал, что польщен, и распрощался. На обратном пути Энис увидел приближающегося Фрэнсиса — тот шел по подъездной дорожке к главным воротам. Они шли разными путями, но Фрэнсис иронично отсалютовал одним пальцем. Он был плохо одет, сапоги заляпаны грязью, но выглядел лучше, чем в предыдущий раз, когда его видел Дуайт.
Короткий день подходил к концу: еще до того, как Дуайт доберется до Грамблера, опустятся сумерки. Угрюмое море, проглядывающее между утесами, уже затянуло дымкой. Сырая пелена облаков наплывала с берега все более густыми
Добравшись до главной дороги чуть выше Грамблера, Дуайт заметил шагающую впереди сгорбленную кривоногую фигуру. Это был Джуд Пэйнтер, который куда-то торопился. Услышав топот копыт, он беспокойно оглянулся, но его унылая физиономия просветлела, когда он увидел, кто это.
— Добрый вечер, Пэйнтер, — сказал Дуайт, настигнув его, а Джуд поднял руку.
— Хороша погодка, а, мистер Энис? Как раз подходящая для этого времени года. Быстро прогонит зиму.
Дуайт что-то бросил в ответ и отпустил поводья, чтобы тронуться дальше.
— Мистер Энис.
— Да?
— Хорошо б вы ехали рядом, пока мы не доберемся до Грамблера.
— Если только для этого есть веская причина. До Грамблера всего полмили.
— Полмили могут оказаться долгими. А причина-то есть, как пить дать. За мной по пятам тащится парочка громил, а у меня что-то нет желания с ними встречаться. Нетушки. Только не с Джудом Пэйнтером. Не хочу, чтоб меня на алтарь положили. Вы их видали?
— Ты о чем?
— О чем я сказал, вот о чем. Я как раз был в Сент-Агнесс и занимался там своим обычным, подобающим, разумным, уважаемым и справедливым делом, когда увидал, как эти двое на меня глазеют, будто я гусь какой рождественский, да еще зеленый. Ух ты ж, сказал я. Пора отчаливать. Я уж лучше пойду домой, пока мне глотку не перерезали втихаря. Просто сущий стыд, — продолжал Джуд, — что такое у нас происходит. Мы что, уже не можем из дому и носа высунуть, чтоб эти ищейки не стерегли? Это неправильно. Неподобающе. Несправедливо.
— Они считают, что у тебя есть деньги?
— У меня-то? — поразился Джуд. — Да у меня отродясь денег не бывало, окромя пары медяков на добрую чарку рома.
— Так с какой стати кому-то тебя грабить, Джуд? Почему не меня? Одна моя лошадь станет более серьезной добычей.
Джуд пожал плечами.— Вот вечно так. Так уж бывает. Может, боятся, что вас просто так в канаву не свалишь. Дурной народ, он ведь вечно к вдовам и сироткам цепляется.
— И ты один из них? — поинтересовался Дуайт.
— Кто, я-то? А как же, я стал сиротой, с тех пор как мамаша с папашей померли.
Они немного продвинулись вперед, Дуайту сложно было сдерживать лошадь, и Джуд, тяжело дыша, семенил сзади. Дуайту нужно было отвезти в деревню склянку с мазью, но теперь он позабыл об этом и снова обогнал Джуда, лишь когда они добрались до его лачуги. В дверях стояла Пруди.
— Вот ты где, старая шелудивая псина, — сказала она, а потом узнала всадника. — Доброго вечера, дохтур Дуайт, — робко произнесла она.
— Доброго дня, Пруди. Ты, должно быть, рада видеть мужа дома, целым и
— Дома? Да я уже много дней его не видала. Он, кажись, вообразил, будто может уходить и приходить, когда приспичит. Мерзкий старый развратник.
— Ты прекрасно знаешь, где я был, — отозвался Джуд. — Прекрасно знаешь. Заколачивал деньжат. Чтобы ты тут могла бездельничать. Дохтуру это известно, как и тебе, хоть он, может, и притворяется, что нет.
— Как поездка? — спросил Дуайт.
— Хуже некуда.
— Они поэтому тебя преследуют?
— Кто это они? — осведомилась Пруди, вытирая распухший красный нос рукавом.
Глаза Джуда забегали, пока Дуайт объяснял.
— Это дельце тут ни при чем, — сказал Джуд. — Я уже говорил. Разбойники, которые ищут какого-нибудь беззащитного старика, чтоб грабануть. Плохо дело, когда закон и порядок ни шиша не стоят.
— Ладно, — ответила Пруди. — Не знаю, что с ним такое. С тех пор как вернулся домой с того суда, он вечно такой — после темноты за порог боится ступить. Даже тени своей боится, эвона как. Скажи ему «бу», и он уже улепетывает во всю прыть.
— Вранье. Это несправедливо. Ничего я не боюсь, разве что того, чего не грех и бояться. И вовсе я не улепетываю, так-то!
— Как пить дать, это связано с тем судом, — сказала Пруди. — Уж не знаю, в чем дело, но ведь вы там были, дохтур Энис, сынок, может догадаетесь? Чавой-то он сотворил, когда там выступал, зуб даю, прям даже не верится, что его не забрали в тюрьму сразу оттуда же.
— Но чего же опасаться теперь?
— Вот и я говорю, кажный раз, когда она спросит, — рассерженно заявил Джуд. — Есть чего пожрать, жена? Я совсем вымотался с этими разбойниками. Ежели б ты больше времени уделяла готовке, а меньше болтовне, то мир стал бы намного лучше. Ни в доме нет покоя, ни за его порогом!
Дуайт понял намек и поехал дальше.
Голос Пруди доносился до него, как орган, у которого вытащили все затычки.— Нарушил ты закон или нет, но точно всё дело в том суде. Меня ты не обдуришь, старый пройдоха. Кажный раз, как стемнеет, ты весь из себя исходишь и дрыгаешься, как блоха на сковородке. Неспроста это, и я докопаюсь до правды.
Дуайт увидел, как Джуд неловко вошел в коттедж, а вслед за ним в темноту неслись угрозы и предупреждения Пруди.
Глава третья
За брошь дали семьдесят фунтов. Владелец ломбарда отметил, что цена снизилась, как только ее купили, к тому же в Корнуолле трудно продать дорогие украшения. Росс ответил, что такой цены он и ожидал. Лошадь Демельзы, Каерхейс, принесла тридцать пять гиней, а ковер — десять. Росс сказал, что платье продавать не будет. Пусть он пойдет в тюрьму, и Демельза никогда не наденет его снова, пусть оно будет изъедено молью и выйдет из моды, и даже то, что его жене оно широко в талии из-за потери веса, не заставит его продать платье. Демельзу такие слова обрадовали и утешили.