Дженни
Шрифт:
Ее розовое лицо побелело. Ее губы задрожали. Потом губы опустились, лишая лицо формы. Она зажмурилась, чтобы не видеть столь ужасного человека. А потом, бог мне судья, из ее глаз выкатились две крупных слезы. Они скатились по ее щекам и эмалированному корпусу на землю.
Я улыбнулся и подмигнул Джорджу, чтобы показать ему, что я восхищен его мастерством и мне действительно нужно с ним поговорить.
Он не улыбнулся в ответ. Ему не понравилось, что я так разговариваю с Джейн. Можно подумать, я плюнул в лицо его матери, или сестре, или еще кому-нибудь.
Мальчик
— Эй, мистер, спорим, я знаю, как это работает. У вас там карлик.
— Ты первый, кто угадал, — сказал Джордж. — Теперь, когда все об этом узнали, мне ничего не остается как выпустить карлика. — Он жестом попросил Дженни подойти к нему.
Я думал, что она будет гудеть и скрипеть, как трактор: в ней было семьсот фунтов. Но легкость ее шага соответствовала ее прекрасному лицу. Я никогда не видел такой тонкости в деталях. Я забыл о холодильнике. Я видел только ее.
Она приблизилась к Джорджу:
— Что такое, дорогой? — спросила она.
— Нас раскусили, — сказал Джордж. — Этот умный мальчик понял, что ты карлик. Можешь выйти на свежий воздух и познакомиться с прекрасными людьми. — Он сделал как раз нужную паузу и принял достаточно грустный вид, чтобы заставить людей поверить, что они действительно увидят карлика.
Потом раздался скрип и щелчок, и дверь Дженни распахнулась. Внутри не было ничего, кроме холодного воздуха, нержавеющей стали, фарфора и стакана с апельсиновым соком. Все присутствующие были в смятении: такая красота и обаяние снаружи — и холодное ничто внутри.
Джордж отпил из стакана, поставил его обратно в Дженни и закрыл ее дверцу.
— Я рада, что ты для разнообразия решил о себе позаботиться, — сказала Дженни. Можно было подумать, что она за него беспокоится, а он все время разбивает ей сердце. — Если честно, — сказала она публике, — бедняга уже давно должен умереть от цинги и рахита, судя по тому, как он ест.
Публика — самая странная в мире вещь, если не вдумываться. Только что Джордж доказал, что внутри Дженни ничего нет, — а двадцать секунд спустя толпа уже снова считает ее человеком. Женщины покачивали головами, показывая Дженни, что знают, какое испытание — заставлять мужчин заботиться о себе. А мужчины украдкой смотрели на Джорджа, показывая, что понимают, как сложно иметь дело с женщиной, относящейся к тебе, как к ребенку.
Единственным, кто не участвовал в представлении, кто не дурачился себе же на потеху, был мальчик, предположивший, что внутри был карлик. Он не мог смириться с тем, что ошибся, и хотел разгромить актера правдой — Правдой с большой буквы. Когда-нибудь он станет ученым.
— Хорошо, — сказал мальчик, — если там нет карлика, то я знаю, как это работает.
— Как, милый? — спросила Дженни. Она не собиралась упускать ни слова, сказанного этим умным мальчиком. Как она его раздражала!
— Дистанционное управление! — сказал мальчик.
— О-о-о! — сказала Дженни. Она была польщена. — Это было бы здорово!
Лицо мальчика стало лиловым:
— Шутите сколько хотите, — сказал он, — но я прав и вы это знаете. — Он обратился к Джорджу: — А каково ваше объяснение? — спросил
— Три тысячи лет тому назад, — сказал Джордж, — султан Алла-бакар влюбился в мудрейшую, добрейшую, прекраснейшую женщину, жившую на этой Земле. Это была Дженни, рабыня.
Старый султан знал, что в его царстве будет вечно литься кровь, — продолжал Джордж, — потому что все, кто видел Дженни, сходили с ума от страсти. Поэтому он приказал своему придворному магу извлечь душу Дженни из ее тела и запереть в бутылку. Бутылку он спрятал в сокровищнице.
В 1933 году, — сказал Джордж, — Лайонел О. Хартлайн, глава «Центра бытовой техники», купил во время деловой поездки в великий Багдад загадочную бутылку. Он привез ее домой, открыл — и из нее вылетел дух Дженни, которому сравнялось три тысячи лет. Я тогда работал на их исследовательскую лабораторию, и мистер Хартлайн попросил меня подыскать Дженни новое тело. Так что я создал корпус холодильника с лицом, голосом, ногами — и управлением, настроенным на волю Дженни.
История была такой глупой, что я забыл ее, едва хмыкнув. Мне понадобилось несколько недель, чтобы понять, что Джордж не просто плел ерунду, а вкладывал в историю всю свою душу. Он подошел к правде о Дженни ближе, чем когда-либо смел. Он просто был поэтом.
— И — вуаля! — она перед вами, — сказал Джордж.
— Ерунда! — закричал умный ребенок. Но публика не поддержала его — и нкогда не поддержала бы.
Дженни глубоко вздохнула, вспоминая три тысячи лет в бутылке:
— Что ж, — сказала она, — эта часть моей жизни уже закончилась. Нет смысла плакать над разбитым кувшином. Шоу должно продолжаться.
Она скрылась в магазине, и все, кроме меня и Джорджа, устремились за ней.
Джордж нырнул в кабину грузовика, продолжая управлять ей. Я подошел к нему и просунул голову в окно. Он сидел внутри, и его ботинки ходили ходуном, пока Дженни чесала языком в магазине. Солнечным утром, в девять часов, он уже приложился к бутылке спиртного.
Когда его глаза перестали слезиться, а горло перестало жечь, он сказал мне:
— Не смотри на меня так, сынок. Разве ты не видел, что я выпил апельсинового сока, как хороший мальчик? Я ведь не пью натощак.
— Простите, — сказал я и отошел от грузовика, чтобы дать ему время собраться — и чтобы дать время себе.
— Когда я увидела этот прекрасный холодильник в лаборатории, — говорила Дженни, — я сказала Джорджу: «Это белоснежное тело мне подходит». — Она посмотрела на меня, потом на Джорджа, и на пару секунд замолчала и перестала улыбаться. Потом она прочистила горло и продолжила: — На чем я остановилась?
Джордж не собирался выходить из грузовика. Он смотрел сквозь ветровое стекло на что-то очень грустное в пяти тысячах миль отсюда. Он собирался провести так целый день.
У Джейн кончились темы для светской беседы, она подошла к двери и позвала его:
— Дорогой! — крикнула она. — Ты скоро выйдешь?
— Держи себя в руках, — сказал Джордж. Он даже не взглянул на нее.
— Все… Все в порядке? — спросила она.
— Прекрасно, — сказал Джордж, продолжая смотреть сквозь стекло. — Просто прекрасно.