Джаг
Шрифт:
— Чего он так верещит? Что с ним такое?
Вместо ответа звук трещотки мгновенно сменился резким свистом, от которого даже кони сложили уши. Кавендиш рассерженно крикнул:
— Заткни ему рот или брось его!
Джаг испуганно оглянулся: обезьян не было видно — тропа постоянно извивалась, и, к тому же, теперь им действительно удалось оторваться от приматов. На коротком отрезке дороги Сумасшедшие могли развить скорость, даже большую, чем у лошадей, но им явно не хватало выносливости.
Местность вокруг преобразилась: то тут то там, по обеим сторонам тропы, появились довольно крутые скалы.
Внезапно Джаг резко
— У тебя что, крыша поехала? Чего ты ждешь? Они же вот-вот догонят нас!
Энджел перестал кричать, и над ними нависла давящая тяжелая тишина.
— Нам придется избавиться от лошадей, — вдруг сказал Джаг.
Кавендиш покрутил указательным пальцем у виска и пробурчал:
— Ты просто псих! Тебя послушать, так надо избавляться от всего. По-моему, ты перегрелся на солнце, пока торчал на плато!
Джаг молча спрыгнул на землю, проверил, хорошо ли ребенок привязан к груди, быстрым движением потрепал коня по шее и звонко шлепнул его по крупу. Зак удивленно заржал, рванулся вперед и скрылся за поворотом.
— Ну и что, теперь ты доволен? — проворчал Кавендиш. — Скажи-ка мне, а ты, случайно, не Сумасшедший?
Он удивился еще больше, когда увидел, что Джаг пошел к скале, затирая за собой следы.
Обезьяны были уже близко: пока еще они не появились из-за поворота, но топот их шагов слышался все отчетливее и напоминал усиливающийся перестук отбойных молотков.
Грязно выругавшись, Кавендиш спрыгнул с коня, снял седельные сумки и взвалил их себе на плечи. Потом, ударив коня прикладом карабина, быстро подошел к Джагу, тоже затирая на ходу следы.
— Мы оторвались от обезьян, — бурчал он, снимая с плеч увесистые сумки и тяжело дыша. — У нас же все карты были на руках, а ты вдруг бросаешь игру! У тебя точно мозги отказали! Да и я хорош! Какого черта я тебя послушал?
Джаг поднял руку, призвав к молчанию. Показавшись из-за поворота, обезьяны помчались мимо укрытия беглецов, сильно отталкиваясь от земли, которая, казалось, дрожала от ударов их лап. Когда они пробегали мимо, Джаг насчитал двадцать приматов.
— А теперь объясни, в чем дело, — буркнул Кавендиш, вытирая пот со лба. — Наши кони не смогут убегать бесконечно. В конце концов, Сумасшедшие раскусят наш маневр. Тогда они вернутся, и нам придется туго. Ты что, меня не слышишь?
Джаг забрался на вершину скалистого склона и теперь мог спокойно следить за развитием событий. Примерно через сто метров тропа выходила на широкую равнину красноватого цвета. Это была пустыня, песчаные дюны которой простирались до самого горизонта.
— Где же наши кони? — удивленно спросил Кавендиш, подойдя к Джагу и вглядываясь в пустынную равнину.
И действительно, коней видно не было, хотя спрятаться им здесь было негде.
Внезапно показались обезьяны, ворвались на пустыню, пробежали несколько шагов по красному песку, и тут Джаг с Кавендишем все поняли: из песка стремительно взметнулись зеленые тонкие стебли, которые со свистом захлестнулись вокруг лап обезьян, мгновенно остановили их, а некоторых свалили на песок.
Обезьян охватила паника, и они, обезумев от страха, громко завопили. Предпринимая отчаянные усилия, они судорожно дергались, стараясь сбросить с себя эти странные щупальца, неожиданно появившиеся из-под песка.
Однако,
Одному из Сумасшедших все же удалось вскочить на ноги, и он бросился было бежать, но тут одно из щупалец обвилось вокруг его полового органа. Обезьяна мгновенно выпустила те страшные когти, о которых говорил Кавендиш, и попыталась перерезать щупальце. Однако ничего не получилось: щупальце явно не поддавалось, и тогда примат решился на крайнюю меру: одним ударом своих острых когтей он отсек себе половой член. Струей захлестала кровь, животное, казалось бы, обрело свободу (только нужную ли теперь?), как вдруг опять из песка взметнулись щупальца и буквально спеленали все тело обезьяны. Через секунду она исчезла в волнах песка. Лишь только нога животного еще некоторое время торчала, словно страшная шевелящаяся вешка, потом и она резко ушла вглубь. Пейзаж вновь приобрел свой прежний вид — мирная пустыня, красный кварцевый песок.
Жутковатое зрелище длилось не больше минуты.
— Черт возьми! — хрипло выдохнул обливавшийся потом Кавендиш. — Это же Песчаные Медузы! Я был уверен, что их нет, а все, что о них рассказывают — просто враки.
Потом он с любопытством взглянул на Энджела, по-прежнему неподвижно висящего на груди Джага.
— Вот это да! Слушай, это просто совпадение или он на самом деле предчувствовал опасность?
— Все, что угодно, только не совпадение, — подтвердил Джаг. — Он точно так же отреагировал перед появлением двух обезьян, которые напали на меня на плато. Просто у него есть способности, которых нет у нас.
— Это прекрасно и для него, и для нас, — задумчиво проговорил Кавендиш, словно заново открывая для себя ребенка, которого раньше считал просто бесполезным и ужасным уродом.
Глава 7
Кавендиш буквально валился с ног от усталости, когда решил, наконец, устроить небольшой привал. Остановившись, он первым делом сбросил с плеч седельные сумки, рухнул на землю и сразу закурил одну из своих тонких и длинных сигар, которые так любил.
Еще ни разу в жизни Кавендишу не приходилось так сильно жалеть об утрате коня, как сейчас. Ему казалось, что он не сможет подняться, и что все его вещи стали в тысячу раз тяжелее, особенно, сапоги, плащ и даже шляпа. Его ноги дрожали от напряжения, и он, кривясь от боли, массировал мышцы икр. Но больше всего разведчика раздражал Джаг, который, казалось, совсем не чувствовал усталости: его шаг был плавным и мягким, он не спотыкался и шел вперед с точностью хорошо отлаженного механизма.
— Я совсем не чувствую ног, — ухмыльнулся Кавендиш, увидев, что Джаг все еще стоит и пытается на глаз определить расстояние до тропы, ведущей в долину. — Слушай, из какого материала ты сделан? Ты что, никогда не устаешь?
— У меня есть железное правило, — ответил Джаг. — Я ношу с собой ровно столько, сколько могу поднять!
Разведчик натянуто улыбнулся.
— Хорошее правило, — буркнул он. — И много у тебя еще таких в запасе? Чего ты торчишь передо мной? Садись, а то у меня голова закружится на тебя глядя!