Дюна
Шрифт:
Сказав это, она подумала, что говорит с сыном чересчур сухо, почти официальным тоном. Как сестра Бене Гессерит, приученная искать причины подобных странностей, она, поразмыслив, признала: «Я, оказывается, боюсь своего сына; я боюсь его… странности; я боюсь того, что он может видеть в нашем будущем, и особенно того, что он может рассказать мне об увиденном…»
Пауль, опустив капюшон на глаза, вслушивался в звуки ночных насекомых. Собственное молчание звенело в его легких. А в носу свербило… Пауль потер нос, вынул фильтры и почувствовал густой запах
– Где-то поблизости выход меланжи, – сообщил он.
Ветерок точно гагачьим пухом гладил его щеки, шевелил складки бурнуса. Это был спокойный ветер, он не грозил бурей – Пауль уже мог это чувствовать.
– Скоро рассвет, – сказал он. Джессика кивнула.
– Перейти участок открытого песка можно, – проговорил Пауль. – Есть сравнительно безопасный способ. Фримены так делают…
– Но… а черви?
– Во фримпакете есть манок-колотушка. Если установить его здесь, он на некоторое время отвлечет червя.
Она смерила взглядом освещенную луной пустыню между ними и следующим скальным гребнем.
– «Некоторое время» – это достаточно, чтобы пройти четыре километра?
– Может быть. Если звуки нашей ходьбы не будут отличны от естественных звуков пустыни – иначе мы привлечем внимание червя.
Пауль разглядывал открытую Пустыню, обращаясь к странной своей памяти о будущем и думая о загадочных намеках в руководстве фримпакета, связанных с манками и «крюками Подателя». И ему казалось странным, что мысли о червях вызывали у него лишь панический ужас. Он ощущал – это было где-то на краю его особого восприятия, – что червей следует уважать, а не бояться… если… если…
Он потряс головой.
– То есть нельзя допускать ритмичный шум, – сказала Джессика.
– Что? Ага. Да. Если порвать ритм шагов… ведь песок должен и сам по себе оседать время от времени. Двигаться. Не может же червь бросаться на каждый звук. Но перед этим нам надо как следует отдохнуть.
Он посмотрел на гребень за песчаной полосой – вертикальные тени от луны на нем отмечали ход времени.
– Через час рассветет.
– Где мы проведем день? – спросила она. Пауль, повернувшись, показал налево:
– Видишь, к северу обрыв поворачивает… Смотри, как он источен ветром; значит, это наветренная сторона. А раз так, там наверняка есть трещины, и достаточно глубокие.
– Так, может, пойдем? – спросила она. Пауль встал и помог подняться матери.
– Ты достаточно отдохнула, чтобы осилить спуск? Я хотел бы подойти как можно ближе к краю песков, прежде чем поставить палатку.
– Ну ладно, довольно. – Она кивнула, предлагая ему снова идти впереди.
Он поколебался, потом поднял рюкзак, взвалил его на плечи и зашагал по гребню.
«Если бы у нас были генераторы подвески, – подумала Джессика, – все было бы совсем просто: мы бы спрыгнули с обрыва, и все. Но, возможно, генераторы в открытой Пустыне тоже опасны и привлекают червей, как и щиты…»
Они подошли к великанской лестнице из уходящих вниз уступов, а дальше, за уступами, открывалась расщелина. Лунный свет и тени
Пауль шел первым, двигаясь осторожно, но быстро, почти торопливо – было очевидно, что лунный свет скоро исчезнет. Они спускались в мир сгущающейся тени. Вокруг едва угадывались уходящие в звездное небо скалы. Когда стены расщелины сошлись метров до десяти, перед ними оказался песчаный склон, уходящий вниз, во тьму.
– Будем спускаться? – шепотом спросила Джессика.
– Пожалуй…
Он ногой пощупал поверхность склона.
– Мы можем просто съехать вниз, – предложил он. – Я иду первым – а ты подожди, пока не услышишь, что я остановился.
– Только будь осторожнее, – попросила Джессика.
Он шагнул на откос, заскользил вниз – и съехал на почти ровный пол из плотного, слежавшегося песка. Вокруг возвышались скальные стены.
Сзади с громким шорохом вдруг обрушился песок. Пауль попытался разглядеть в темноте склон, но поток песка едва не сбил его с ног. Затем песок успокоился, – все стихло.
– Мама! – позвал он.
Ответа не было.
– Мама!
Он бросил рюкзак, метнулся вверх по склону, оступаясь и скользя; он, словно обезумев, рыл и отбрасывал песок.
– Мама! – задыхался он. – Где ты, мама?!
Сверху обрушился новый поток песка, завалив его до бедер. Развернувшись, Пауль сумел высвободиться.
«Она попала в обвал, – метались его мысли. – Ее завалило. Я должен успокоиться и подумать… Она не задохнется сразу – войдет в состояние бинду-остановки, чтобы снизить потребление кислорода. Ведь она понимает, что я буду ее откапывать…»
Пользуясь техникой Бене Гессерит, которой научила его мать, Пауль сумел успокоить бешеное биение сердца и очистить разум, подобно тому как вытирают грифельную доску – необходимо было зарегистрировать и осмыслить все случившееся в эти минуты. Каждое движение песка в оползне вновь прошло перед его глазами – как медленно тек песчаный поток по сравнению с долей мгновения, потребовавшейся ему, чтобы все вспомнить…
Наконец Пауль пошел наискосок вверх по склону, осматривая и трогая песок. Отыскав стену расщелины и то место, где она поворачивала, он принялся копать, стараясь не потревожить склон и не вызвать новый обвал. Вот он почувствовал ткань – пошарил по ней, нащупал руку. Осторожно он провел по руке, очистил лицо.
– Ты меня слышишь? – спросил он. Она не отвечала.
Он принялся копать с удвоенной силой, освободил ее плечи. Она была безвольно-податливой, но он уловил медленное биение сердца: бинду-остановка.
Раскопав ее до пояса, он завел ее руки себе на плечи, потянул – сперва медленно, а потом изо всех сил. Наконец песок подался. Он тянул все сильнее и быстрее, задыхаясь, из последних сил удерживая равновесие. Он уже выбежал на плотно утрамбованный пол внизу, неся мать на плечах, спотыкаясь – и тут весь песчаный склон поехал вниз с оглушительным шипением и шорохом, отраженным и усиленным скальными стенами.