Дьюма-Ки
Шрифт:
Я направил луч на кег. На той его части, что была обращена к стене, мох практически не нарос, и я различил горца в килте, с одной поднятой ногой. Я увидел также зигзагообразную трещину, которая уходила вниз по боковой поверхности. Возникла она от удара вывалившегося из стены и упавшего куска известняка. С того самого момента бочонок, который Либбит наполнила водой из бассейна в 1927 году, потёк и теперь практически опустел.
Я мог слышать, как внутри что-то дребезжит.
«Я убью тебя, если ты не остановишься, а если остановишься, позволю тебе уйти. Тебе и твоим друзьям».
Я почувствовал, как мои губы расходятся в ухмылке. Видела ли Пэм такую
— Не следовало тебе убивать мою дочь.
«Остановись, иначе я убью и вторую».
Сверху позвал Уайрман, в его голосе звучало неприкрытое отчаяние.
— Появилась Венера, амиго. Я это воспринимаю как дурной знак.
Я сидел, привалившись к влажной стене. Коралловый известняк колол мне спину, кости скелетов упирались в бок. Недостаток пространства ограничивал движение, и в какой-то другой стране слепленное бедро пульсировало болью — ещё не начало орать, но всё к этому шло. Я понятия не имел, как мне удастся в таком состоянии подняться по лестнице, но слишком злился, чтобы волноваться об этом.
— Прошу извинить, мисс Булочка, — пробормотал я Ади и вставил ручку фонаря в её раззявленный рот. Потом взял керамический кег обеими руками… потому что обе руки были на месте. Согнул здоровую ногу, каблуком ботинка раздвигая в обе стороны грязь и кости. Поднял кег в подсвеченную фонарём пыль и с размаху опустил на выставленное колено. Бочонок треснул снова, выплеснув грязную воду, но не разбился.
Персе закричала внутри, и я почувствовал, как из носа потекла кровь. И цвет луча фонаря изменился. Стал красным. В этом алом сиянии черепа Ади Полсон и няни Мельды таращились на меня, улыбались. Я посмотрел на покрытые мхом стены грязного колодца, в который спустился по собственной воле, и увидел другие лица: Пэм… Мэри Айр — перекошенное от ярости, как и в тот момент, когда она разносила рукояткой пистолета затылок моей дочери… Кеймена — с написанным на нём вечным изумлением, когда он падал на землю после обширного инфаркта… Тома — выворачивающего руль автомобиля, чтобы врезаться в бетонную стену на скорости семьдесят миль в час.
И что хуже всего, я увидел лицо Моники Голдстайн, выкрикивающей: «Ты убил моего пёсика!»
— Эдгар, что с вами? — донёсся голос Джека, находящегося в тысяче миль от меня.
Я подумал о музыкальном дуэте «Shark Puppy», исполняющем песню «Раскопки» на волне радиостанции «Кость». Я подумал о том, как сказал Тому: «Тот человек умер в пикапе».
«Тогда положи меня в карман, и мы уйдём вместе, — сказала она. — Мы уплывём вместе в твою действительно другую жизнь, и все города мира будут у твоих ног. Ты будешь жить долго… я это устрою… и ты станешь художником столетия. Они будут сравнивать тебя с Гойей. С Леонардо».
— Эдгар, — теперь в голосе Уайрмана преобладала паника, — сюда с берега идут люди. Думаю, я их слышу. Это плохо, мучачо.
«Они тебе не нужны. Они нам не нужны. Они — никто, всего лишь… никто, всего лишь команда».
«Никто, всего лишь команда». И вот тут такая красная ярость затопила мой мозг, что даже правая рука вновь начала ускользать из этого мира. Но прежде, чем она исчезла полностью… прежде, чем я потерял контроль что над яростью, что над чёртовым треснутым кегом…
— Вставь это в своего друга, ты, тупая сумка! — И я поднял кег над гудящим, выставленным вверх коленом… — Вставь в приятеля! — Опустил со всего маха на коленную чашечку. Ногу пронзила боль, но не такая сильная, как я ожидал…
Кег не просто разбился. Уже треснутый, он разлетелся на тысячу осколков, а на мои джинсы вылилась оставшаяся в нём грязная вода. Маленькая фарфоровая фигурка вывалилась на землю: женщина в плаще с капюшоном. Рука, сжимающая края плаща у шеи, была совсем не рукой, а птичьей лапой. Я подхватил фигурку. Рассматривать её времени не было (мертвецы с корабля уже шли, я в этом не сомневался, они шли, чтобы разобраться в Уайрманом и Джеком), но я успел заметить, что Персе невероятно красива. Если, конечно, не обращать внимания на птичью лапу и третий глаз, вроде бы выглядывающий из-под падающих на лоб волос. Статуэтка выглядела такой хрупкой, просто эфемерной. Да только когда я попытался переломить её руками, выяснилось, что проще переломить стальной брусок.
— Эдгар! — закричал Джек.
— Не подпускайте их! — рявкнул я. — Вы не должны их подпустить!
Я сунул статуэтку в нагрудный карман рубашки и мгновенно почувствовал, как болезненное тепло начало распространяться по коже. И она что-то бубнила. Моя ненадёжная магическая рука вновь исчезла, так что мне пришлось зажать бутылку с водой «Эвиан» между боком и культёй, а потом свернуть пробку. То же самое (и как много времени отнимал этот процесс!) я проделал со второй бутылкой.
Наверху Уайрман крикнул голосом, который с натяжкой можно было назвать спокойным:
— Держитесь подальше! Наконечник серебряный! Я выстрелю!
Ответ прозвучал достаточно громко, чтобы я услышал его на дне цистерны:
— Ты думаешь, что успеешь перезарядить эту штуковину достаточно быстро, чтобы перестрелять нас всех?
— Нет, Эмери. — Уайрман словно говорил с ребёнком, и голос его становился всё твёрже. Никогда я не любил моего друга так сильно, как в тот момент. — Мне хватит и тебя.
И вот тут начался самый трудный, самый ужасный этап.
Я начал свинчивать крышку с фонаря. На втором витке свет погас, и я остался в кромешной тьме. Высыпал батарейки из стальной ручки, начал искать первую бутылку с водой. Нашёл и на ощупь залил воду в ручку фонаря. Понятия не имел, сколько в неё вместится воды, но думал, что одной бутылки хватит. В этом ошибся. Ухватился за вторую бутылку в тот самый момент, когда, вероятно, на Дьюма-Ки наступила ночь. Я так говорю, потому что фарфоровая статуэтка в нагрудном кармане ожила.
x
Всякий раз, когда у меня возникает мысль, а не привиделось ли мне случившееся в цистерне, я смотрю на сложный рисунок белых шрамов на левой стороне груди. Любой, кто увидит меня обнажённым, не обратит на эти шрамы особого внимания. Из-за несчастного случая моё тело испещрено шрамами, так что эти теряются среди куда более заметных. Но остались они от зубов ожившей куклы. Она прокусила рубашку, кожу, начала рвать мышцы.
С тем, чтобы добраться до моего сердца.
xi
Я чуть не перевернул вторую бутылку, прежде чем мне удалось её поднять. Вскрикнул главным образом от изумления, но и от боли тоже. Почувствовал, как вновь потекла кровь — на этот раз под рубашкой, в складку между грудью и животом. Персе дёргалась в моём кармане, извивалась в моём кармане, кусала и рвала, проникая всё глубже, глубже, глубже. Мне пришлось отдирать её от себя, вместе с куском окровавленной материи и собственным мясом. Статуэтка более не была прохладной и гладкой. Она стала горячей. Пыталась вырваться из руки.