Дьюма-Ки
Шрифт:
— Тебе доводилось бывать на южной оконечности Дьюмы, Джек?
— Э… нет.
В этом я, собственно, и не сомневался. Но, вырывая из альбома рисунок подъёмного механизма моста, смотрел я на Уайрмана. И невзирая на свинцовую тяжесть, что лежала на сердце и придавливала всё чувства, я понял, что именно это мне как раз очень хочется знать.
— Как насчёт тебя? Ты бывал в первом «Гнезде цапли»? Не разведывал, что там и как?
— Если на то пошло, нет. — Уайрман подошёл к окну, выглянул. — Разводной мост по-прежнему поднят… я вижу западную половину на фоне неба.
— А почему нет? — Я не собирался закрывать тему.
— Мисс Истлейк мне не советовала. — Он по-прежнему смотрел в окно. — Она сказала, что там неблагоприятная окружающая среда. Грунтовые воды, растительность, даже воздух. Сказала, что во время Второй мировой войны военные лётчики проводили на южной оконечности Дьюмы какие-то эксперименты, всё там отравили, и, возможно, в этом причина появления этих джунглей. Она сказала, что ядовитый дуб здесь, возможно, опаснее, чем во всей Америке. Хуже сифилиса до изобретения пенициллина, так она сказала. Если он прикасается к коже, образуются язвы, от которых долго нельзя избавиться. Вроде бы они исчезают. Потом снова появляются. И этот ядовитый дуб там везде. Так она сказала.
Рассказ этот вызывал определённый интерес, но Уайрман так и не ответил на мой вопрос. Поэтому я его повторил.
— Она ещё говорила, что там полно змей, — сказал Уайрман, наконец-то поворачиваясь к нам. — Я до смерти боюсь змей. Боюсь с тех пор, как в детстве пошёл с родителями в поход, а утром, проснувшись, обнаружил, что делю спальный мешок с молочной змеёй. Она даже забралась мне под майку. Обрызгала меня мускусом. Я думал, что меня отравили. Ты доволен?
— Да. Ты рассказал ей эту историю до или после того, как она предупредила тебя о полчищах змей в южной части острова?
— Не помню, — ответил он после паузы. Потом вздохнул. — Вероятно, до. Я вижу, к чему ты клонишь… она хотела, чтобы я держался подальше.
«Я этого не говорил и тебя за язык не тянул», — подумал я. Сказал другое:
— В основном я тревожусь из-за Джека. Но лучше подстраховаться.
— Из-за меня? — удивился Джек. — Змей я не боюсь. И я знаю, как выглядят ядовитый дуб и ядовитый плющ. Я был бойскаутом.
— В этом доверься мне.
Я начал его рисовать. Работал быстро, подавляя желание вдаваться в детали… как хотела какая-то часть меня. И пока работал, со стороны Кейси-Ки послышался первый раздражённый автомобильный гудок.
— Такое ощущение, что разводной мост снова сломался, — заметил Джек.
— Похоже на то, — согласился я, не отрываясь от рисунка.
v
Уайрмана я рисовал ещё быстрее, но вновь обнаружил, что приходится подавлять желание с головой уйти в работу… потому что, когда я работал, боль и горе отступали. Рисование служило лекарством. Но световой день продлевать никто не собирался, и я жаждал встречи с Эмери не больше, чем Уайрман. Мне хотелось, чтобы к тому времени, когда закатные цвета начнут подниматься из Залива, мы трое уже закончили бы все дела и покинули остров… находились бы как можно дальше от острова.
— Ладно, — сказал я, когда рисунки
— Эдгар! — простонал Уайрман.
— Рисовать больше ничего не нужно. — Я захлопнул альбом с двумя рисунками. — Просто улыбнись художнику, Уайрман. Но прежде чем улыбаться, подумай о чём-то действительно очень радостном для тебя.
— Ты серьёзно?
— Более чем.
Он нахмурился, потом морщины на лбу разгладились. Он улыбнулся. И, как всегда, улыбка осветила его лицо, превратила в другого человека.
Я повернулся к Джеку:
— Теперь ты.
И поскольку я чувствовал, что именно его улыбку мне следует хорошенько запомнить, то и всматривался более внимательно, когда он выполнил мою просьбу.
vi
Внедорожника у нас не было, но нам представлялось, что «мерседес» Элизабет — достойная замена: прочностью и надёжностью он не уступал танку. До «Эль Паласио» мы доехали на автомобиле Джека и припарковались во дворе. Мы с Джеком перенесли припасы в «SEL 500». Уайрману поручили красную корзинку для пикника.
— Раз уж мы здесь, надо взять кое-что ещё, если есть такая возможность, — сказал я. — Средство от насекомых и хороший, мощный фонарь. Такой найдётся?
Уайрман кивнул.
— На восемь батареек. Лежит в сарае для садовых инструментов. Светит далеко и ярко.
— Отлично. И, Уайрман?
Он опять одарил меня взглядом «ну что ещё» (когда раздражение проявляется главным образом во вскинутых бровях), но ничего не сказал.
— Гарпунный пистолет?
Вот тут он даже просиял.
— Si, senor. Para fijaciono. [176]
Он ушёл за пистолетом, а я привалился к «мерседесу», глядя на теннисный корт. Калитку в дальнем конце оставили открытой. Возле сетки на одной ноге стояла наполовину приручённая Элизабет цапля, смотрела на меня обвиняющими синими глазами.
— Эдгар? — Джек коснулся моего локтя. — Всё хорошо? Мне как раз было нехорошо, и я знал, что будет нехорошо ещё очень долго. Но…
«Я могу это сделать, — подумал я. — Я могу это сделать. Она не победит».
176
Да, сеньор. Будет исполнено (исп.).
— Отлично.
— Мне не нравится, что вы так побледнели. Выглядите, как в тот день, когда приехали сюда, — на последних словах голос Джека задрожал.
— Я в порядке, — ответил я и на мгновение сзади обхватил шею Джека ладонью. Потом понял, что это первый и единственный раз, если не считать рукопожатий, когда я прикасался к нему.
Вернулся Уайрман, обеими руками держа за ручки корзинку для пикника. С тремя бейсболками с длинными козырьками на голове. Гарпунный пистолет Джона Истлейка он зажал под мышкой.