Дьявол
Шрифт:
XVII
Перед обедом Лиза пришла к нему и, все придумывая, что бы могло быть причиною его неудовольствия, стала говорить ему, что она боится, что ему неприятно, что ее хотят везти в Москву родить и что она решила, что останется здесь. И ни за что не поедет в Москву. Он знал, как она боялась и самих родов, и того, чтобы но родить нехорошего ребенка, и потому не мог не умилиться, видя, как легко она всем жертвовала из любви к нему. Все было так хорошо, радостно, чисто в доме; а в душе его было грязно, мерзко, ужасно. Весь вечер Евгений мучался тем, что он знал, что, несмотря на свое искреннее отвращение к своей
– Нет, это невозможно,- говорил он себе, ходя взад и вперед по своей комнате.
– Ведь должно же быть какое-нибудь средство против этого. Боже мой! что делать?
Кто-то на иностранный манер постучался в дверь. Это, он знал, был дядюшка.
– Взойдите,- сказал он. Дядюшка пришел самопроизвольно послом от жены.
– Ты знаешь ли, что в самом деле я замечаю в тебе перемену,- сказал он,- и Лизу, я понимаю, как это мучает. Я понимаю, что тебе тяжел 1000 о оставлять все начатое и прекрасное дело, но что ты хочешь, que veux tu? Я бы советовал вам ехать. Покойней будет и тебе и ей. И знаешь ли, мой совет ехать в Крым. Климат акушер там прекрасный, и в самый виноградный сезон вы попадете.
– Дядюшка,- вдруг заговорил Евгений,- можете вы соблюсти мой секрет, ужасный для меня секрет, постыдный секрет?
– Помилуй, неужели ты сомневаешься во мне?
– Дядюшка! Вы можете мне помочь. Не то что помочь, спасти меня,- сказал Евгений. И мысль о том, что он откроет свою тайну дядюшке, которого он не уважал, мысль о том, что он покажется ему в самом невыгодном свете, унизится перед ним, была ему приятна. Он чувствовал себя мерзким, виноватым, и ему хотелось наказать себя.
– Говори, мой друг, ты знаешь, как я тебя полюбил,- заговорил дядюшка, видимо очень довольный и тем, что есть секрет, и что секрет постыдный, и что секрет этот ему сообщат, и что он может быть полезен.
– Прежде всего я должен сказать, что я мерзавец и негодяй, подлец, именно подлец.
– Ну, что ты,- надуваясь горлом, начал дядюшка.
– Да как же не мерзавец, когда я, Лизин муж, Лизин!
– надо ведь знать ее чистоту, любовь,- когда я, ее муж, хочу изменить ей с бабой?
– То есть отчего же ты хочешь? Ты не изменил ей?
– Да, то есть все равно что изменил, потому что это не от меня зависело. Я готов был. Мне помешали, а то я теперь бы... теперь бы. Я не знаю, что бы я сделал.
– Но позволь, ты объясни мне...
– Ну, да вот. Когда я был холостым, я имел глупость войти в сношения с женщиной здесь, из нашей деревни. То есть, как я встречался с ней в лесу, в поле...
– И хорошенькая?
– сказал дядюшка.
Евгений поморщился от этого вопроса, по ему так нужна была помощь внешняя, что он как будто не слышал его и продолжал:
– Ну, я думал, что это так, что я перерву и все кончится. Я и перервал еще до женитьбы и почти год и не видал и не думал о ней,- Евгению самому странно было себя слушать, слушать описание своего состояния,- потом вдруг, уж я не знаю отчего,- право, иногда веришь в привороты,- я увидал ее, и червь залез мне в сердце - гложет меня. Я ругаю себя, понимая весь ужас своего поступка, то есть того, который я всякую минуту могу сделать, и сам иду на это, и если не сделал, то только бог меня спасал. Вчера я шел к ней, когда Лиза позвала
– Как, в дождь?
– Да, я измучался, дядюшка, и решил открыться вам и просить вашей помощи.
– Да, разумеется, в своем именье это нехорошо, Узнают. Я понимаю, что Лиза слаба, надо жалеть ее, но зачем в своем именье?
Опять Евгений постарался не слыхать того, что говорил дядюшка, и приступил скорее к сущности дела.
– Да вы спасите меня от себя. Я вас вот о чем прошу. Нынче мне помешали случайно, по завтра, в другой раз мне не помешают. И она знает теперь. Не пускайте меня одного.
– Да, положим,- сказал дядюшка.
– Но неужели ты так влюблен?
– Ах, совсем не то. Это не то, это какая-то сила ухватила меня и держит. Я не знаю, что делать. Может быть, я окрепну, тогда...
– Ну вот и выходит по-моему,- сказал дядюшка.- Поедемте-ка в Крым.
– Да, да, поедемте, а пока я буду с вами, буду говорить вам.
XVIII
То, что Евгений доверил дядюшке свою тайну и, главное, те мучения совести и стыда, которые он пережил после того дождливого дня, отрезвили его. Поездка в Ялту была решена через неделю. В эту неделю Евгений ездил в город доставать денег на поездку, распоряжался из дома и конторы по хозяйству, опять стал весел и близок с женою и стал нравственно оживать.
Так, ни разу после того дождливого дня не видав Степаниду, он уехал с женою в Крым. В Крыму они провели прекрасно два месяца. Евгению было столько 1000 новых впечатлений, что все прежнее стерлось, ему казалось, совсем из его воспоминания. В Крыму они встретили прежних знакомых и особенно сблизились с ними; кроме того, сделали новые знакомства. Жизнь в Крыму для Евгения была постоянным праздником и, кроме того, еще была поучительна и полезна для него. Они сблизились там с бывшим губернским предводителем их же губернии, с умным, либеральным человеком, который полюбил Евгения и образовывал его и привлек на свою сторону. В конце августа Лиза родила прекрасную, здоровую девочку, и родила неожиданно очень легко.
В сентябре Иртеневы поехали домой уже сам-четверт, с ребенком и кормилицей, так как Лиза не могла кормить. Совершенно свободный от прежних ужасов, Евгений вернулся к себе совсем новым и счастливым человеком. Пережив все то, что переживают мужья при родах, он еще сильнее полюбил жену. Чувство к ребенку, когда он его брал на руки, было смешное, новое, очень приятное, точно щекотное чувство. Еще повое в его жизни теперь было то, что, кроме занятий хозяйством, в его душа благодаря сближению с Думчиным (бывший предводитель) возник новый интерес земский, отчасти честолюбивый, отчасти сознания долга. В октябре должно было быть экстренное собрание, в котором его должны были выбрать. Приехав домой, он раз съездил в город, другой раз к Думчину.
О мучениях соблазна и борьбы он забыл и думать и с трудом мог восстановить их в своем воображении. Это представлялось ему чем-то вроде припадка сумасшествия, которому он подвергся.
До такой степени теперь он чувствовал себя свободным от этого, что он даже не побоялся спросить при первом случае, когда они остались одни, у приказчика. Так как он уж говорил с ним об этом, ему не совестно было спросить.
– Ну что, Пчельников Сидор все не живет дома?
– спросил он.
– Нет, все в городе.