Дягимай
Шрифт:
— Я? — осоловело уставился Унте.
— Неужто забыл? Только деньги не заплатил…
— Ну и развелось ловкачей, коза их задери? — взъярился Унте. — Ты мне этот запретный плод продай не как брату секретаря, не по блату, а как простому смертному. Обслужи, а не делай милость. Ясно?
Все в магазине дружно рассмеялись.
— Какой-то придурок! Свинья! Из дурдома сбежал, что ли? — напустилась на него щекастая продавщица, покрываясь красными пятнами.
Двое знакомых мужчин догнали Унте на улице.
— Ты что, Гиринис, зазеленел?
— Нет, покуда только почки пустил. Так сказать, вступление. Три недели в рот не брал, ни капли, а со вчерашнего
— И мы вчера крепко поддали. У нас мотоцикл с прицепом. Может, слетаем за кордон, в Лаукуву, и прихватим там маленько?
V
Эти двое моторизованных знакомых были Робертас Марма и Альбертас Гайлюс. Будь Унте трезв, он в их сторону даже не плюнул бы, потому что презирал, но когда бывал под градусом, у него всю неприязнь как ветром сдувало. Поэтому-то и сидел он в коляске, оседлав огромную клетчатую сумку; Марма собирался набить ее бутылками доверху, потому что пора пополнить запасы тайного буфета в бане. Что ни говори, Унте была оказана величайшая честь, хотя Альбертас, ерзавший на заднем сиденье за спиной у Мармы, и не упускал случая поиздеваться над попутчиком.
— Летим, оседлав козла, как ведьмы, — перекрикивал он ветер, угрюмо свистевший над ними. — А могли бы как какие-нибудь паны, не будь ты, Унте, последний дурак: такой брат у тебя, а ты автомобиль у него до сих пор не выцарапал!
— Я не попрошайка, у родни ничего не клянчу.
— Дурак, право слово, дурак…
— Успею к Аврааму и без автомобиля. Вот тебе машина нужна, в ненастье на мотоцикле девок не очень-то покатаешь. Другое дело, когда спальня на колесах.
— Будут у меня и колеса! — выкрикнул Альбертас. — За меня не волнуйся. Прижму отца как следует, и будут. Увидишь, через год в это же самое время на «Волге» летать буду. Ты, посинев от холода, — на своем козле, а я как китайский мандарин — на автомобиле.
— Мандарин из своего папаши, может, и выжмешь, только не машину, — отрезал Унте, испытывая большое удовольствие оттого, что подкузьмил Гайлюса-младшего.
— Выжму и машину, вот увидишь! Даю честное слово! — Альбертас так распалился, стал так метаться на сиденье, что вмешался Марма («Не дури, перевернемся, черт бы тебя побрал!»). — У меня тоже терпенье не железное. Ежели старик и дальше меня за нос водить будет, схвачу за горло, не посмотрю, что отец… Я из него двадцать тысяч быстро вытряхну!
— Навряд ли…
— Честное слово, клянусь богом! Увидишь!
— Ты бы поосторожней с такими заявлениями… — отозвался Марма.
Но Альбертас упрямо гнул свое: хоть и через труп отца, но заберется в машину! Такой уж он: горячая голова; когда распалится — не считается со словами, может запросто осуществить свои угрозы, особенно в сильном опьянении, когда водка туманит разум. Альбертас был так захвачен мыслями об автомобиле, что в тот день (а может, и назавтра или еще позже, Унте хорошо не помнит) не раз затевал разговор о нем, всячески понося отца. Но разве пьяного разберешь? Чепуху нес, наговорил с три короба. Потом они куда-то поехали, с кем-то пили. В какой-то вязкой мгле тонули лица Альбертаса и Мармы. Потом снова возникли. Обклеенные обоями стены, цветочные вазочки на подоконниках… Широкозадая женщина у газовой плитки… потрескивание сковороды… терпкие запахи жареного… Унте чихал под одобрительные клики широкоскулого старика (если только это ему не приснилось), а Робертас Марма тремя пальцами брал квашеную капусту, время от времени противно икая, и просил прощения за свое хамство, ибо,
— Все куролесишь? — Марма показал Унте взглядом на стул, садись, мол. — А я второй день лежу, точно оскопили. Никогда я не отличался особым рвением, когда пил, старался не перебрать, но на этот раз свалила меня, проклятая.
— Свалила, — согласился Унте, весь распухший от пьянки, от него несло перегаром, он все время облизывал иссохшие губы, намекая на то, что живительная капля дождя как нельзя более кстати потрескавшейся от засухи земле.
Увы, ни засуха, ни дождь не занимали банщика.
— Алкоголь и самого большого умника дураком делает, — причитал он, то и дело вздыхая. — Редко у кого хватает ума втихаря напиться, напиться и тут же свалиться. Завидую таким. Пусть они там, под столом, и поблюют, все равно не так стыдно, как, скажем, черт знает что языком намолоть. А я… Да, да, знаю! Мне пить нельзя уж только потому, что болтаю всякое, иногда такое ляпну, чего и во сне не приснится… Уж лучше раздеться и расхаживать по двору в чем мать родила. Какая-то патология, хоть удавись.
— Да, трепать языком ты мастак, это верно. Это ты умеешь! — охотно поддержал его Унте, ибо расстроенный вид Мармы приятно ласкал душу. — Но можешь не бояться: милиция не придерется, а Живиле не рассердится — славы ее не убудет.
— Живиле… — выдохнул Марма и схватился за лысину, покрытую испариной. — Ты все помнишь? За столом мы вроде бы впятером сидели. Так вот, эта пятерка расскажет другой пятерке, другая пятерка в свою очередь… Не только по нашей округе, а по всему свету слух пройдет. А правды в моих словах что кот наплакал. Желание маньяка, безумца пустить под пьяную лавочку пыль в глаза…
Унте зло рассмеялся.
— Одно время и я так думал. Хотел тебе даже по зубам съездить. Но поскольку ты себя с дерьмом смешивал, было приятно послушать. Ты и впрямь изрядное дерьмо, Марма.
— Не ругайся, и без того худо.
Но Унте испытывал величайшее удовольствие, трепля нервы банщику.
— Нализался ты, как солдат, изголодавшийся по бабе, а не как старик, — продолжал он, ехидно усмехаясь. — Все от тебя узнали, сколько раз ты с Живиле в лесу, у реки, на птицеферме…
— Езус Мария! Езус Мария…
— Помнишь?
— Лучше бы не помнить. Ах, Унте, будь человеком, хватит меня на огне поджаривать!
— Нет, еще чурочку подброшу. — Унте зачерпнул из ведра воды, напился. — И какой леший тебя, старого греховодника, к этой девке толкает? Оставь ее в покое, может, она свое счастье найдет. Ведь она тебе в дочки годится. Не женишься ведь. Да и она за тебя не пойдет. Разве такие игрища для твоего возраста?
— Много ты понимаешь… — пробормотал банщик, отвернувшись к стене.
— Да что тут понимать, в этих делах каждый нормальный человек смыслит. Почему бы тебе ей совет не дать, не помочь по-отцовски? И вместо того чтобы в пропасть толкать, научить? Будь я главой государства, я бы издал закон, по которому таких, как ты, приговаривали бы к расстрелу или к повешению.