Дядя Паша
Шрифт:
– Пашенька, не надо, не надо. Меня родители не поймут.
Потом, когда они уставшие, стыдливо одевшись, лежали на досках, Зойка сказала:
– Больше я с тобой гулять не пойду.
– Почему?
– А ты сам не понимаешь? Меня теперь из дому совсем не будут выпускать.
– Разве об этом кто-то узнает?
– Узнают. В деревне всегда все обо всём узнают. Надо идти домой. Мы и так придём только к вечеру. А я боюсь идти по лесу.
– Пойдём тогда по берегу моря, но этот путь длиннее, придётся огибать все мыски. Сейчас
– По берегу.
На берегу было не так уютно, как в лесу, но зато не так страшно. Единственный, кто нарушал тишину – это море. Оно шумело, шептало, нарушая тишину и приглушая звук шагов по морской обкатанной волнами гальке. Вода ушла далеко, обнажив огромные территории песчано-глиняной няши, на которой резвились прибрежные птицы, выискивая червей, моллюсков, рачков, всё, что пригодно в пищу.
Вместо положенных двух часов ребята шли целых три часа. Уставшие, они добрались до деревни только к позднему вечеру. Разошлись заранее, и каждый зашагал отдельно к своему дому знакомой дорогой.
До окончания учебного года Зоя и Паша вне школы больше не встречались. Как-то так получалось, что всё время были какие-то дела: сначала подготовка к экзаменам, потом экзамены, а в свободные минуты родители всё время подкидывали какую-нибудь работу, как будто специально отнимая выдавшиеся свободные минуты.
На выпускной вечер Зойка не пришла. Сколько ни высматривал её Павел, она так и не появилась, а потом исчезла совсем. Поговаривали, что она то ли уехала поступать в учебное заведение, то ли устраиваться на работу.
Пашка заскучал. Точнее скучал он только тогда, когда было свободное время. Алексей Сергеевич сильно скучать не давал. Подошло время основных заготовок, а начались они с заготовки дров. Весенние майские шторма выбросили на берег очередную партию леса, по разным причинам оказавшегося бесхозным и свободно плавающим по воле волн. В конечном итоге этот лес в виде брёвен и всякого хлама всё равно оказывался на берегу.
– Ты чего, тянешь пилу, как сонная муха? – ругался на него Вовка, старший брат, видя, что Пашка с отрешённым взглядом всё время о чём-то думает.
– Я тяну хорошо, – огрызался Пашка, – Это ты пилить совсем не умеешь, поэтому у тебя все виноваты.
– Вот пилой-то проеду по твоему языку, тогда пилить сразу научишься! – сердился Вовка, старавшийся не допускать, чтобы младшие поучали старших.
Сестрёнки в спор не ввязывались, стараясь вообще не попадать Вовке на глаза, чтобы случайно не попасть под горячую руку. Пашку они тоже побаивались, но не так сильно, как Вовку.
Младшая Валька, пожалуй, одна никого не боялась, поскольку её, как самую младшую, все жалели и берегли, даже работать не заставляли. Она сама по своей инициативе поднимала маленькие отпиленные чурки и по одной носила их к поленнице, где другие сёстры, по возрасту старше её, складывали дрова в поленницу.
– Вова, у меня
– Не полено, а заноза! – поучал Вовка, – Теперь рука у тебя отпадёт.
У Вальки стали наворачиваться на глаза слёзы. Старшему брату она свято верила, верила во всё, что он говорил.
– Вынь занозу. Я не хочу, чтобы рука у меня отпадывала.
– Так и быть выну, если будешь хорошо работать.
– Я буду хорошо, я буду тебя слушаться.
Вовка ловко ногтем подцепил занозу и вытащил, благо та сидела неглубоко.
– Теперь рука у тебя не отпадёт, можешь работать.
Валька довольная молча разглядывала свою руку, как будто видела её впервые.
– Ты опять на ходу засыпаешь, – переключился Вовка на Пашку, а, чтобы досадить брату, он сказал:
– Это тебе не с Зойкой гулять!
– Они в лес ходили, – тихо сказала Валька, сразу выдав брата с головой.
Откуда она могла знать – это осталось для Пашки загадкой. Он молчал. А чего отпираться, если все знают, но помалкивают? Только Валька проговорилась по своей детской простоте.
Пашка и в самом деле думал о Зойке, но Зойки не было. Она исчезла внезапно, ему ничего не сказав. Он сейчас вспоминал, как они целовались и, как им вдвоём было хорошо. А пилу он и в самом деле не успевал иногда вовремя дёрнуть к себе. От этого Вовка на него и злился.
Чайки, занимавшиеся на отливе промыслом, с оглушительным криком резко взмыли вверх, гонясь друг за другом и выделывая немыслимые пируэты.
Гошка достал из кармана рогатку и выстрелил камешком мелкой гальки в сторону этого кричащего полчища. В чаек он не попал, но они раскричались ещё сильнее, теперь жалуясь на Гошку, который хотел их обидеть.
– Надо идти за селёдкой, – глядя на обнажающиеся няши, сказал Вовка, – Иначе чайки подпортят рыбу, а приёмщик опять снизит сорт. Пойдём, – скомандовал он Пашке.
Пашка молча пошёл вслед за братом к дому. Дома ребята сняли обувь, задрали штанины выше колен и, взяв пустую тару, отправились на отмели, где были выставлены сети на селёдку. Чайки сидели на сеточных кольях, карауля, когда вода упадёт настолько, чтобы показалась рыба, запутавшаяся в ячеях. Валька увязалась вслед за братьями. Её никто не звал, но никто и не прогонял, поскольку она и так была босая.
Рыбаки, забредя немного в воду, чтобы отпугивать чаек, продвигались к сеткам вслед за отливом. В обнажавшихся из воды ячейках заблестели на солнце рыбёшки.
– Сегодня у нас улов! – сказал Вовка, – Отсюда видно, что рыбы много.
– Значит, опять работа, – понуро ответил Пашка.
– А тебе бы только не работать. Валька и та увязалась за нами на работу. Вот уж её никогда не надо заставлять!
– Она знает, что полные корзины ей не нести, вот и радуется. Послал бы ты её за остальными нам в помощь.