Дядька
Шрифт:
Он несказанно радовался, когда узнал, что здесь тоже празднуют Екатерину-санницу, и не сомневался, что здесь она проходит еще веселее, чем там, где он вырос. Во всяком случае, он был слегка удивлен, когда в свое время обнаружил, что местные девчата, хоть и носят цветные вязаные чулки, однако не вздевают их на ноги по целой дюжине и не навертывают вниз толстых онучей. Митька так привык в свое время к женским ногам-бревнам, что здешний обычай носить лишь одну пару чулок поначалу казался ему диким, а естественные линии девичьих икр под ними — почти уродливыми. Однако после того, как Леська похвалилась новыми пестрыми чулками, самолично ею связанными — коричневыми с красным и ярко-желтым — он поневоле признал, что сидят
Следом за Аленкой с ее новыми чулками откуда-то из глубин его памяти вынырнул Апанас, которого они с ребятами уговорились закидать градом снежков, если он все же посмеет сунуться на праздник.
— Плохо, коли завтра такой же морозец будет, — задумчиво протянул Митрась.
— Это отчего же? — удивился Вася.
— Снежков будет не скатать.
В ответ на эти слова дядька с дружком громко захохотали. Их позабавило не столько даже сказанное Митрасем, сколько его важный и рассудительный тон.
— Да ну, все равно вас турнут с вашими снежками! — отмахнулся Василь.
— Что, взаправду турнут? — расстроился мальчишка. — А у нас в Ульяновке никого не гоняли.
— Ну так у нас тебе не Ульяновка, а мы не кацапы, — ответствовал Вася.
— Да не слушай ты его, это он нарочно! — перебил, смеясь, Горюнец. — Н уас тут хоть и не Ульяновка, а снежки лепи сколько хочешь! Только вот кучмы с головы у Савки гляди не сбей, не ту и впрямь худо придется.
Напоминание о Савке было неприятно, однако, вспомнив, что жить рядом с ним оставалось всего два дня, Митрась опять повеселел.
— Хорошо, что он уходит, — вздохнул он мечтательно.
— Все уходят, братку, — отозвался Василь. — И я вот тоже.
Митрась поднял на него свои зеленовато-карие глаза.
— Нет, ты хороший, тебя мне жалко. А его — нет.
— Как же ты его не любишь, того Савку! — с притворным осуждением заметил Василь.
— Да за что мне его и любить-то? — удивился Митрась. — Нехай его девки любят! А на меня он только ворчать и горазд!
— Ну так что ж с того, что ворчит? А с ним весело зато… Он себе ворчит, а уж мы у него за спиной вдоволь потом нахохочемся!
— Ну да, ты-то нахохочешься! — обиделся Митрась. — Тебя он за плечо не цапает, да так, что потом синяки выступают…
— Это когда же он тебя цапал до синяков? — встревожился Горюнец. — Вот ужо поговорю я с ним!
— С ним теперь не дюже поговоришь, он и сам тетерь в силу вошел, — вздохнул Вася. — Недаром первый на селе работник…
Оба они хорошо помнили те времена, когда первым на селе работником был Янка. Это Митрась не видел, с какой обманчивой легкостью носил он на плечах сосновые бревна, которые другие мужики едва поднимали вдвоем, как запросто взметывал на вилы целую копну сена. И ведь не казался с виду таким уж Геркулесом — стройный, жилистый хлопец, очень ладно скроенный и в меру широкоплечий. Разве только рост у него был хороший: входя под низкую дверь, ему приходилось сгибаться едва ли не вдвое. А как был хорош, когда широким шагом шел по деревне, высоко неся гордую голову с густой копной ковыльно-русых кудрей! Старики ему улыбались, детвора так и льнула, а хлопцы постарше втайне завидовали, мечтая при этом, что вот как подрастут — будут ничем не хуже. Питал к нему тайную зависть и Савка: он ведь был тогда еще мальчишкой-подростком, а Ясь — уже юношей в расцвете сил. А Васе известно еще и то, о чем сам Янка едва ли когда задумывался: юный Савка был в то время безумно и по-детски отчаянно влюблен в Кулину, Янкину зазнобу, совсем уже взрослую девушку. Много воды утекло с тех пор, и любовь давно прошла, а злоба на Янку осталась. Теперь, небось, радуется, глядя на Янкину беду: кончились, мол, соколик, золотые твои денечки, отгулял
Василь тяжело вздохнул:
— Остатний денечек завтра я дома. А там — как выйдет: можем и до весны не увидеться…
— Мы тебя проводим, — заверил Ясь. — Ты с утра уходишь?
— Как же, досветла еще.
Митранька потеребил его за рукав:
— А что ж, Вась, ты так до весны и не покажешься?
Сам он помнил, что муж тетки, у которой он жил, проводя всю зиму на заработках, иногда все же наведывался домой; после таких его наездов тетка, видимо, и рожала очередных своих отпрысков.
— Отчего же? — удивился Василь. — буду, конечно, иной раз домой наезжать: затемно приеду, досветла уеду, ты меня и не увидишь… Да только скрипку я все же тебе привезу: в Бресте куплю, а то и где поближе. А на Саньку ты не серчай: что с него взять!
Но Митрасю уже и думать не хотелось о Саньке. Ему теперь и не хотелось, чтобы Василь уезжал, и при этом мечталось, чтобы он скорее уехал и привез ему желанную скрипку. В своих мечтах он уже прижимал пальцами тугие струны с в о е й скрипки, пахнущие смолой и солнечным бором; уже взмахивал тонким смычком, и дивные мелодии сами собой изливались в мир, рождаясь под его искусной рукой.
Глава шестнадцатая
Митрась напрасно опасался насчет мороза: уже к полудню того же дня небо опять затянуло свинцовыми тучами, подул мокрый и тяжелый западный ветер. Его часто, особенно зимой, приносит с Балтики, а вместе с ним — теплую слякоть и мелкие брызги дождя, отчего посреди зимы вдруг наступает март. Темнеют подтаявшие сугробы, голые деревья раскачивают черными, набрякшими влагой ветвями, а сосновые стволы, обычно гладко-бронзовые, начинают пестреть влажными пятнами и потеками.
— Ну что я вам говорил! — радовался Андрейка на подступившую оттепель. — Все путем будет: и снежков налепим, и град выстроим! Ну а ты, Митрасю, что нос повесил?
— Нам-то забава, — вздохнул Митрась не по-детски озабоченно, — а дядя Ваня, поди, опять всю ночь задыхаться будет. И зачем только мне, дурню, слякоть эта нужна была?
— Ну, знаешь ли, на тебя и не угодить! — проворчал Хведька. — Экий ты привередник: то мороз тебе плох, то слякоть нехороша!
Митрась поглядел на него и вдруг впервые заметил проступившие на верхней губе чуть видные усики. Пожалуй, это были даже еще и не усики, а просто реденькие короткие волоски, светлые и тоненькие. От этого ему вдруг стало совсем грустно: эти тонкие, почти неприметные усики напомнили ему, что уже не за горами то время, когда Хведька уйдет от них. И без того уж засиделся он среди младших: летом четырнадцатый годок миновал. Скоро ему станет и вовсе скучно с прежними своими товарищами, и он понемногу отобьется от них. Он и теперь уже часто задумчиво умолкает, ничего не слыша кругом, и Митрась уже не раз замечал, какие долгие, полные тайной муки взгляды бросал он порой на Аленку. Очень странные это были взгляды, и очень похожие на те, какие сама Аленка бросала на ольшанского панича.
Да, Хведька уже почти взрослый. Очень скоро другие парни на возрасте примут его в свой круг, о чем он всегда мечтал. Но перед этим ему предстоят суровые испытания, хотя ребята и не помнят случая, чтобы кто-то их не прошел. Даже Михал, Хведькин старший брат, на что увалень долговязый, а и тот в свое время не оплошал. И Хведька в грязь лицом не ударит, потому как он во всем лучше брата.
Ну а сами они — что же? Погрустят, поскучают, да и выберут себе нового вожака.
Но это будет еще не так скоро, не сегодня и не завтра, а лишь когда сойдет снег и придет лето. А потому промелькнула эта мгновенная грусть легким облачком, да и растаяла.