Двойник
Шрифт:
— Для кого мелочи, для кого не мелочи.
— Есть проблемы? — насторожился Семенчук.
— Есть.
— У тебя?
— У нас обоих. Фирма «Марина» — говорит тебе что-нибудь это название?
— «Марина»? Да, выходили на меня от этой фирмы. Очень хотели получить контракт. Но я и говорить не стал. Вопрос практически решен. В пользу «Терры». Так я им и сказал. А что, серьезная фирма?
— Очень серьезная, — подтвердил Герман. — Но не в том смысле, в каком ты думаешь. Послушай эту запись.
По мере того, как крутилась пленка, лицо Семенчука тяжелело, наливалось кровью.
— Теперь ты понял, почему я не выходил на связь? — спросил Герман, когда полковник выключил диктофон.
— С кем ты говорил?
— Сергей Анатольевич Круглов. Он же — Хват. Призер московской Олимпиады по классической борьбе. Президент Фонда социальной справедливости. Кандидат в депутаты Государственной думы России.
— Почему ты раньше не пришел?
— С чем? Этот разговор был сегодня.
Семенчук еще раз внимательно прослушал запись, надолго задумался и заключил:
— Не проблема. Выкинь из головы. Разрулим. Оставишь мне пленку на пару дней? Покажу ее кое-кому.
— Могу подарить. Мне она ни к чему.
— Лады. А насчет смысла жизни ты правильно сказал. Мудро сказал. Уважаю. Выигрывает тот, кто приходит к финишу позже. Позже, а не раньше. А тот, кто спешит, всегда проигрывает. А мы и не будем спешить. Куда нам торопиться, правильно? Вот за это давай и выпьем! — не без торжественности закончил Семенчук и полез за бутылкой.
IX
Все эти дни Герман допоздна засиживался в офисе, стараясь отдалить минуту, когда окажется один в пустой квартире. Включенный мобильник постоянно лежал на тумбочке у кровати. Во сне иногда казалось, что он звонит. Герман вскакивал, хватал трубку. Но телефон молчал. Катя не звонила.
Звонок раздался ночью, через три дня после разговора с полковником Семенчуком.
— Алло! — закричал Герман. — Катя, ты? Алло, алло!
— Какая к хренам Катя, я не Катя, — прозвучал в трубке голос Демина. — Оденься и спустись вниз. Я послал к тебе мою «Волгу». Садись и приезжай.
— Куда?
— Водитель знает.
Над Москвой занимался хмурый осенний рассвет. Низкие дождевые тучи затуманивали шпили высотки на Котельнической набережной. Покачивалась тяжелая, в маслянистых разводах, медленная вода Москвы-реки. Черная «Волга» Демина спустилась на Крутицкую набережную, и Герман вдруг понял, куда они едут.
Еще издали он увидел у ворот Фонда социальной справедливости мигалки патрульных машин. У него появилось странно-болезненное ощущение, что все это уже было: милицейское оцепление, пожарные машины, мелькание электрических фонарей, запах гари.
Площадка перед особняком была пуста, только у бокового входа стояли «ауди»
Окон не было.
Патрульные расступились, пропуская «Волгу». Возле крыльца Германа встретил Демин. Молча поздоровавшись, кивнул:
— Пошли.
В нижнем холле особняка и на мраморной лестнице с красным ковром не было ничего необычного, только на втором этаже появились следы разрушения: усыпанный стеклами и обломками мебели паркет, сорванные с петель двери приемной. От стены, разделяющей приемную и кабинет Хвата, остались лишь рваные зубья бетона.
— Дальше смотреть не на что, — сказал Демин. — А на то, что есть, смотреть не нужно.
— Что это было?
— Две ракеты в окно кабинета. Из гранатомета РПГ-16. Эксперты определили по осколкам.
— Хват?
— Сидел в кабинете. Заработался. Окна были освещены. И что интересно? Прицельная дальность РПГ-16 — двести пятьдесят метров. От ворот и с набережной стрелять не могли — охрана бы увидела. С той стороны Москвы-реки
— далеко. А стреляли прицельно. Две ракеты подряд — надо суметь. Это одна из двух самых непонятных вещей. Есть соображения?
— Есть.
Герман подвел Демина к разбитому окну приемной и показал на Москву-реку. По середине ее медленно шла ржавая баржа-самоходка с песком. От особняка до баржи было не больше двухсот метров.
— Твою мать, — сказал Демин.
— Ему очень нравилось, что негде пристроиться снайперу, — объяснил Герман. — А я еще тогда подумал, что есть где. На речном трамвайчике. Или на барже.
— Сколько тебе это стоило? — напрямую спросил Демин.
— Василий Николаевич, почему вы так плохо обо мне думаете?
— Плохо? Наоборот, хорошо.
— Нет. Я все-таки надеюсь, что когда-нибудь вернусь в Россию. И что вернутся мои сыновья.
— Не знаю, станет ли хоть когда-нибудь Россия страной, в которую стоит вернуться, — хмуро отозвался Демин. — Не знаю, — повторил он и прокричал злобно, с ненавистью: — Не знаю!
Герман напомнил:
— Вы сказали, что одна из двух самых непонятных вещей — откуда стреляли. Какая вторая?
Демин провел Германа в холл второго этажа, на полу которого эксперты складывали принесенные из кабинета вещдоки: осколки, стабилизатор мины, расплющенные спортивные кубки. Тут же лежал обугленный детский сапожок.
— Узнаешь?
Герман кивнул.
— Вот это и есть вторая самая непонятная вещь: зачем он держал его в кабинете?
Демин долго молчал, потом добавил: