Дворец иллюзий
Шрифт:
Дар Вьясы уже подействовал на меня. Я словно упала в реку, и меня уносило течением к водопаду, прочь от людей, о которых я беспокоилась до настоящего момента. Я слышала далекий шум воды, или это просто были голоса смятения? Скоро течение стало сильнее, перенося меня за край. Я смотрела на лица вокруг себя. Они были суровы, бледны и будто бы высечены из камня. Никто не замечал моего оцепенения. Каждый был замкнут в своем внутреннем мире, где он воображал себя главным героем славной пьесы.
Только Кришна, который зашел в палатку последним, посмотрел на меня с недоумением. В конце вечера, когда он попрощался, он прошептал мне на ухо еще одно из своих загадочных откровений: о том, что тело подобно старой, изношенной одежде и что нет никаких причин для скорби.
* * *
Ночью
Женщина немного приблизилась, прищурив глаза, чтобы лучше разглядеть меня. Потом неожиданно обернулась и побежала, сделав резкое движение руками, которое меня ошеломило — это был жест, который использовали, чтобы уберечься от сглаза.
У меня внутри все похолодело. Я знала, что она узнала меня по непричесанным, взлохмаченным волосам. Значит, именно так ко мне относились люди? Все это время я считала себя несправедливо обиженной. Я верила, что люди моей страны — особенно женщины — сочувствовали мне из-за оскорблений, которые я потерпела от рук Дурьодханы. Я думала, что они восхищались мной за те невзгоды, которые я решила разделить с моими мужьями в ссылке. Когда я смотрела на огромное войско Пандавов на поле битвы, я предполагала, что солдаты решили присоединиться к моим мужьям, потому что они поддерживали наше дело. Сейчас я поняла, что для многих из них это была всего лишь работа, альтернатива нищете и голоду. Или, может быть, их против воли мобилизовали их начальники. Неудивительно, что для их жен я была предвестником несчастья, женщиной, которая вырвала их мужей из семей, ведьмой, которая могла одним взмахом руки превратить их во вдов.
Как мало мы знаем о нашей репутации, подумала я с горькой улыбкой.
* * *
В ту ночь мой сон был беспокойным, но когда я просыпалась или дремала, мне приснился последний сон перед войной. В этом сне со мной разговаривал Кришна. Когда он открыл рот, чтобы произнести свои слова, я увидела там всю землю и небеса с вращающимися планетами и огненными метеорами. Он еще раз сказал мне то, что говорил мне вечером, и только на этот раз я поняла. Точно так же, как мы сбрасываем изношенную одежду и надеваем новую, когда наступает время, душа сбрасывает тело и находит новое, чтобы отработать свою карму. Потому мудрые не скорбят ни о живых, ни о мертвых.
Я глубоко задумалась и поняла, что он прав. Действительно, побеждали мы или терпели поражение, жили или умирали, не было никаких причин для скорби. Сердцевина моего Я сияла, как новый меч. Печаль могла причинить ему не больше вреда, чем ржавчина — чистой стали. Меня наполняла жизнерадостность, чувство, что великая драма жизни разворачивалась так, как и должна была. Разве это не удача для меня — принимать в ней участие?
Но утром, когда я проснулась, моим сердцем снова овладело уныние. Я повторяла себе слова Кришны, но они застревали у меня в горле, как камни. Я не могла понять, почему во сне они сделали меня такой счастливой. Через некоторое время эти слова начали таять, словно облака в ветреный день, и я даже не могла их вспомнить. Однако я отчетливо вспомнила выражение лица женщины, которую я встретила прошлой ночью. Почему некоторые неприятные впечатления так глубоко врезаются в нашу память? Ужасное сомнение пришло ко мне, когда я снова увидела, как она воздела руки, защищаясь от меня: не обрекла ли я своих мужей — и, возможно, все царство — на ужасное бедствие ради удовлетворения своих жалких капризов?
33
Зрение
Утро войны застало меня усталой и больной. Голова моя была словно набита колючими джутовыми волокнами. Всю ночь, в темноте
Поднимаясь на холм, я слышала, как трубы призывают воинов готовиться к бою. Лошади громко ржали, словно чувствуя, что вот-вот должно начаться что-то важное. Признаюсь, мое сердце тоже усиленно забилось в предвкушении. Если Вьяса говорил правду, я должна была быть свидетелем — единственным свидетелем на нашей стороне, единственной женщиной, которой когда-либо доводилось такое увидеть — великого спектакля. Как бы ни кончилась война, моя роль стоила того, чтобы ею гордиться.
Но, достигнув вершины холма, я невольно замедлила шаги. Ноги отказывались меня держать. Огромная тяжесть навалилась на мои веки. Я села — не знаю, на камень или на голую землю. Я ничего не видела и не слышала, не чувствовала тепла солнечных лучей. Как только я вынырнула из этого состояния, которое я всегда считала сознанием, я поняла, что роль, которую я играла, не имеет никакого отношения к гордости Панчаали. Сила, которая в меня входила — я чувствовала, как ее мощь бьется в каждой клеточке моего тела, — будет использовать меня в своих целях. Уже было слишком поздно, и мне стало страшно.
До самого конца войны я поднималась на холм каждое утро и входила в это состояние — или, точнее говоря, транс. Весь день я не испытывала ни голода, ни жажды, хотя к вечеру я чувствовала такую усталость, что едва могла спуститься с холма. За эти дни мои волосы побелели, а моя плоть стала будто таять. Когда Субхадра поняла, что со мной что-то происходит (хоть и не понимала, что именно), она послала со мной служанку, чтобы та давала мне воду — ибо это было все, что я могла принять — и помогала мне благополучно спускаться каждый вечер в лагерь. Позднее девушка мне рассказала, что я часто плакала или смеялась, пугая ее. Иногда я нараспев говорила на незнакомом языке. Я не помнила этого. Но на всю оставшуюся жизнь я не забуду образы, что мне являлись — те, которые я попытаюсь описать позже, и те, что были так ужасны, что я оставила их в своей душе навсегда.
Я ожидала, что я буду видеть все словно через подзорную трубу, но я ошиблась. На самом деле, я видела далекие сцены так ясно, будто они происходили на расстоянии нескольких вытянутых рук от меня — не дальше. Например, я видела седовласого Бхишму на передовой линии фронта армии Кауравов, сидящего в своей серебряной колеснице. Я даже могла разглядеть золотое пальмовое дерево на его развевающемся знамени. Он наставлял свои отряды, говоря им, что сегодня врата небес широко распахнулись, чтобы впустить всех, кто погибнет на поле битвы. Лицо Бхишмы светилось энергией и странной веселостью, а его слова звенели так убедительно, что я верила ему. Но, пока я наблюдала за его лицом, оно менялось и дрожало, как рисунок на воде. Я чувствовала его усталость в своем теле. На сердце у Бхишмы было так тяжело, что казалось, ему едва хватает сил дышать. Я поняла, что мое новое зрение позволяло мне проникать за маски людей и заглядывать в их внутренний мир, и я одновременно и ликовала, и ужасалась. Посмотрев в небо, я надеялась получить знак от Бхишмы, подтверждающий, что он сказал правду. Но небеса сияли надо мной бледно-голубым печальным светом.
Если война заставляла даже такие великие души притворяться, на что могли надеяться все остальные из нас?
Я видела, как Дурьодхана шагает под своим знаменем со змеей на золотом поле. «Сначала убейте Сикханди, — наставлял он своих генералов. — Больше никто не сможет победить Бхишму. Пока Бхишма ведет нас, мы неуязвимы!» Под золотой короной его лицо казалось тоньше, а глаза, как горящие угольки, пристально вглядывались в войско Пандавов. Но жесткая линия его губ смягчалась, когда он поворачивался к своим воинам.