Дворец иллюзий
Шрифт:
Там я и встретила Кичаку. Он пришел в сад на свидание с одной из служанок Судешны, но, когда он увидел меня, он помахал ей, чтобы она уходила.
— Ты новенькая, не так ли? — сказал он. Он был красив плотской красотой, а чувственные губы говорили о его слабости к женщинам. Кичака носил много украшений и источал запах мускуса и вина.
— Ты одна из новых служанок моей сестры? Ты хорошенькая!
Его подведенные глаза одобрительно блуждали по моему телу. Я покраснела. Даже Дурьодхана не осмеливался смотреть на меня так в своей сабхе, потому что он знал, что я царица. Так вот как мужчины смотрят на обычных женщин?
Но я слишком долго отдыхала. В тот момент мне нужно было разобраться с Кичакой.
Я холодно встала и ушла.
Возможно, это была моя ошибка. Если бы я вела себя раболепно, а не презрительно, если бы притворилась застенчивой и польщенной его вниманием, как другие женщины, к которым он приближался, возможно, он потерял бы ко мне интерес. У Судешны было много служанок, которые были моложе и милее. Проживание в лесу не добавило мне красоты, и я не предпринимала никаких попыток устранить эти последствия. Но, показав Кичаке, что я ему не принадлежу, я пробудила в нем охотничий инстинкт. С этого момента он не давал мне покоя.
Тогда я еще не понимала, какую проблему я себе создала. Я была обеспокоена другими сложностями. Я обнаружила, что гораздо тяжелее я переносила присутствие своих мужей, нежели их отсутствие. Увидев мельком Юдхиштхиру, когда он шел вместе с царем Виратой, я чувствовала досаду, когда он почтительно кланялся. Я слышала, как Арджуна шутит с женщинами в танцевальном зале, и удивлялась, как ему хватает духу смеяться. Иногда я смотрела в сторону коровников, и мне было интересно, кто из этих маленьких фигур в желтых набедренных повязках, копающихся в навозе, были Накула и Сахадева, которые любили пожить в свое удовольствие. Когда из кухни присылали специальные блюда для царицы и ее любимых служанок, мне было интересно, какие из них приготовил Бхима, и, если бы я узнала это, я бы не стала есть ни одно из них.
По ночам я лежала на своем убогом ложе, ощупывая пальцами новые мозоли на своих ладонях. В темноте мои руки казались чужими. Кришна говорил мне раньше: «Когда печаль поразит тебя — а она поразит тебя сильнее, чем твоих мужей, потому что твое эго более хрупкое и более упрямое — попытайся удержать в сознании следующее: служанка царицы — это всего лишь роль, которую ты играешь, и только временно». Я повторяла себе эти слова, но усталость странно шутила над моим сознанием. Иногда, прежде чем я погружалась в пустоту сна, мне казалось, что вся моя жизнь до настоящего момента была ролью. Принцесса, которая жаждала признания; виноватая девочка с непослушным сердцем; жена, которая едва балансировала между пятью мужьями; непокорная невестка; царица, которая правила в волшебном дворце; безумная мать; возлюбленная подруга Кришны, которая отказывалась усваивать его уроки; женщина, одержимая местью — ни одна из них не была истинной Панчаали.
Если нет, то кто же я была такая?
* * *
За месяц до окончания года нашей маскировки Кичака загнал меня в угол и пригрозил взять меня силой, если я не приду к нему по доброй воле и не утолю его желание. Я вырвалась из
— Кто знает, увидишь ли ты когда-либо своих мужей снова, — сказала она. — Или даже если они существуют? Осчастливь Кичаку, и он позаботится о том, чтобы ты прожила в достатке до конца своих дней.
Тогда я побежала в единственное убежище, о котором могла подумать: в сабху Вираты. Конечно, царь спасет беспомощную женщину, подвергающуюся насилию. Кичака последовал туда за мной. Он толкнул меня на пол на глазах у всего двора и пинал меня за то, что я отвергла его с презрением. Я кричала, требуя у Вираты справедливости, но он сидел неподвижно, будто глухой. Только его беспомощно склоненная голова выдавала его стыд. Он знал, что не сможет управлять царством без поддержки Кичаки. Если сам царь вел себя подобным образом, чего я могла ожидать от его придворных? Но что причинило мне наибольшую боль, так это поведение Юдхиштхиры; он глядел на меня, молчаливый и спокойный, как будто я играла роль в спектакле.
Я смотрела на них на всех с отвращением. Мне казалось, что время, совершив круг, вернулось назад, и я снова оказалась в Хастинапуре — беспомощная перед глумящимся надо мной Дурьодханой. Когда я бросила на Юдхиштхиру свой полный гнева взгляд, он сказал:
— Будь терпелива, женщина. Твои мужья-гандхарвы скоро освободятся от проклятия. Тогда они помогут тебе.
Я пыталась выразить свое негодование, вызванное его словами, но он решительно остановил меня. Возможно, он боялся разоблачения.
— Вернись на женскую половину и перестань плакать, как актриса!
Его слова ранили меня, как отравленные дротики. Я утерла глаза, покончив с просьбами.
— Если я сейчас актриса, — возразила я, — кто в этом виноват?
Кичака не обратил внимания на наш диалог.
— Смотри! — усмехнулся он. — Здесь защитить тебя некому. Я сильнее любого из них. Ты с таким же успехом могла бы прийти ко мне в постель.
Даже тогда Юдхиштхира продолжал молчать.
Я снова убежала — в этот раз в свою комнату — и заперла дверь на засов.
Кичака засмеялся и оставил меня в покое. Он знал, что ни один замок не помешает ему войти. Довольно скоро его воля исполнилась.
Я купалась в самой холодной воде, которую только могла найти, но все равно я вся горела. Я не могла есть, я не могла спать. После полуночи, когда дворец затих, я исследовала его коридоры-лабиринты, пока не нашла спальню Бхимы. Я открыла дверь, проскользнула и разбудила его. Пораженный, он умолял меня уйти:
— Что если кто-нибудь увидит нас вместе? Какой ответ можем мы предложить, не выдавая себя? И тогда все месяцы страданий, которые мы пережили, будут потрачены зря.
Я сказала ему, что мне уже все равно, если люди узнают, кто я такая, если Дурьодхана выиграет пари. Опасности леса, куда нам, возможно, придется вернуться, были гораздо меньше, чем те, с которыми я столкнулась здесь, в этом дворце. Я рассказала ему об оскорблении во дворе и о трусости и черствости Юдхиштхиры. Я сказала:
— Если Кичака снова прикоснется ко мне, я приму яд!
Бхима притянул мои ладони к своему лицу. Я чувствовала его слезы на своих мозолях. Он сказал:
— Какой толк мне от этого царства без тебя? Я обещаю тебе, что завтра убью Кичаку, даже если меня разоблачат.