Дворец Дима
Шрифт:
* * *
Пришла зима, и снег упал.
Дим не мог больше ходить: он лежал в своей кроватке и думал.
О чём?
Его пальчики озабоченно перебирали край одеяла, большие, чёрные глаза смотрели перед собой.
Он думал о своих братьях и сёстрах, о Наташе. Все они теперь далеко в городе играют весёлые и счастливые. Когда-нибудь и он будет с ними и все вместе они будут в том дворце, где небо, и солнце, и земля сходятся.
Как
И Дим лежал в кроватке, оттопырив губки, и кивал своей больной головкой.
О, как он любил своих братьев и сестёр. Как будет весело тогда, и он скажет тогда дяде:
– Нет, нет, не обманывай, – я уже узнал, что ты мой папа. Ты, верно, думал, что я не буду тебя любить.
И он бросится к отцу на шею и станет так радостно, как прежде, целовать его.
Как жаль, что окна комнатки его выходят на восток и он не может видеть, как садится солнце, не может видеть своего дворца.
А может быть, дворец виден и при восходе солнца?
И на заре иногда, потому что он плохо спал, он поднимал штору и смотрел в окно, как в розовой дымке рассвета там далеко, далеко в нежно-алом небе загорался день.
Показывалось солнце, загорались первые лучи, счастливые, радостные прилетали воробьи к его окну и чирикали ему что-то весёлое.
Кажется, немного виден дворец, но он не мог долго смотреть в окно, и усталый он опускал штору и опять ложился и думал. Только непременно надо, чтоб братики и сестрички хоть раз увидали его, чтоб могли потом узнать в том дворце Дима. Раз Егор пришёл и обещал, что на сочельник привезёт к нему братьев и сестриц. Когда бы скорее приходил сочельник!
VI
Ранние сумерки спускались на землю.
Егор был выпивши и, набирая дров для печки Диминой комнаты, говорил на кухне:
– Разве это люди? Я сегодня прихожу к этой толстой – выбежали детки. Я говорю им: «А братик ваш Дим умирает: попросите маму, чтоб ради праздничка отпустила вас к нему». А она как выскочит: «И как ты смеешь?.. и пошёл вон. Нет и нет, – кричит, – детки, у вас никакого братика». – «Как нет? говорю, грех, говорю, и чужую вещь украсть да спрятать, а вы душу детскую крадёте, да прячете, – Бог душу жить послал, славить Его имя велел, а вы нет»…
– Так и сказал? – насмешливо сплюнул дворник с большой бородой.
– А мне что? На тебе. У тебя может нет. Не надо тебе, – назад возьмёт свою душу Господь, а не пропадёт же у Бога она… И не пошёл к другим… Что они? В церковь придут, на всю церковь кресты кладут, поклоны бьют, а чёрному поклоняются они.
– Ладно, ладно, будет, – дрова неси, – простынут.
– Понесу, – ответил Егор.
И Егор понёс дрова в комнату Дима.
– Егор, ты говорил, – спросил его Дим, – что на сочельник ко мне придут братики и сестрички? А когда будет сочельник?
Угрюмо
– Сегодня сочельник.
Сегодня? Отчего же нет ёлки и никто не приехал?
Егор машет рукой: никто не приедет и ёлки не будет.
– Потому что умрёшь ты, мой голубчик, умрёшь… – говорит и плачет Егор.
– Егор, страшно умирать? – глухим голосом спрашивает Дим.
– Нет, – говорит Егор, – я знаю такую молитву, что ни один чёрный не тронет, и светлые ангелы возьмут душу и унесут её в рай…
«В наш дворец, – думает Дим. – Только бы не был Егор пьян и не забыл читать молитву, когда я буду умирать».
– Не умирать страшно, – говорит опять Егор, – мёртвым хорошо, а вот жить как? Люди собак злее.
– Отчего злее, Егор?
– Да как не злее? Собака маленького щенка никогда не тронет, а его, Дима, свои же кровные гонят и знать не хотят.
– Какие кровные, Егор?
– Какие? Тётки да дядьки…
Чьи-то шаги, и Егор испуганно говорит:
– Тише, идут!
Тише!
Сжал губки Дим, и напряжённо-строго смотрят его большие глаза. Что-то движется словно или несётся над ним и заволакивает его, или сам он уходит, и издалека теперь уже доносятся к нему голоса. Вот дяди голос.
Дядя говорит Егору:
– Ты пьян?
– Я пьян, – отвечает Егор.
– Пошёл вон, – говорит дядя, и лицо дяди наклоняется и смотрит на Дима: большое лицо и каждый волос так ясно видно.
Зачем выгоняют Егора? Нет, нет, он не выдаст Егора. Он только скажет, и Дим уже говорит, и так страшно ему: разве это его голос? Это разбитый, чужой голос, который говорит:
– Папа, когда я умру, пусть придут посмотреть на меня мои братики и сестрички, а то не узнают меня они там во дворце…
Плотно опять сжались запёкшиеся губки Дима, жёлтый лоб как будто больше стал, и смотрят неподвижно большие, чёрные глаза.
И кажется Диму, идёт он по тёмной улице и крепко держит за руку Егора. И много ещё детей идут, и говорит ему Егор: «Всё это твои братья и сёстры идут. А вон там, где свет, там и есть твой дворец». Какой прекрасный, светлый дворец из жемчуга! Как горит он весь в огнях, как ярко сверкают светлые залы его! Их поддерживает множество колонн, и по ту сторону колонн, сколько видят глаза, прозрачная, светлая даль садов и полей. Нежная музыка играет где-то, множество детей в светлых платьях ждут и уже протягивают руки Диму. О, как хорошо ему, как он счастлив теперь…
А над его кроваткой стоят и плачут: думают, что Дим умер. Они ничего не знают о детском дворце, чудном детском дворце, из жемчуга, куда уйдут все дети, над входом которого огнём любви горит:
«Отведите от себя ложь, и правда светлая, чистая, источник вашей силы, приведёт вас сюда».
И ниже:
«Но не войдут и не прикоснутся к чистым душам детей дыхания лживых и злобствующих, лицемеров и суетных, палачей, буквой учения калечащие и убивающие души живые».