Двор. Книга 2
Шрифт:
— Ты имеешь в виду, что приходили из полиции? — спросил Иона Овсеич.
Тося ответила, она не знает, может, из полиции, но были одеты в гражданское. Тетя Настя заплакала и крикнула на Тосю: «Ах ты, румынская курва! А лавку молочную кто на Привозе держал!»
Да, подтвердила Тося, молочную лавку держала, а за румынскую курву и за все остальное Середа ответит ей перед НКВД.
— Подожди, Хомицкая, — остановил Иона Овсеич, — почему сразу НКВД?
Дина, хотя никто не просил, объяснила: если Тося говорит НКВД, наверно, есть
Иона Овсеич перевел глаза на тетю Настю, та перестала плакать, вытерла кулаком слезы и рассказала про Тосины шахеры-махеры со спекулянтами из района, а Тося в ответ только кривилась и строила глупые гримасы, как дурочка.
— Хомицкая, — обратился Иона Овсеич, — нам не нравится твое молчание, мы хотим ясно услышать: да или нет.
Тося повторила, что она держала на Привозе молочный ларек и не собирается скрывать.
— Товарищ Дегтярь, — встряла Оля Чеперуха, — при румынах Тося не могла получать за своего Степу, которого забрали в Красную Армию. Чтобы иметь на жизнь, она занималась торговлей.
— При румынах, — ответил Иона Овсеич, — на улице Энгельса подпольщики взорвали немецкий штаб, а в катакомбах под землей каратели травили партизан газом и замуровывали входы.
Тося сказала, что не каждый может взорвать штаб с генералами, а ее Колька сам собрал приемник, чтобы слушать передачи из Москвы, и на 7-е ноября разбрасывал листовки. За это могли тоже расстрелять.
Иона Овсеич поинтересовался, откуда он брал листовки, Тося ответила, что не знает; пусть спросят у самого Кольки, когда закончится война и он вернется домой.
— Хомицкая, — Иона Овсеич внимательно посмотрел в глаза, — допустим, подобный факт действительно имел место. Кто может подтвердить?
Тося немного подумала, кивнула в сторону тети Насти, а та в ответ стала чертить в воздухе пальцем и горько засмеялась:
— Не! Товарищ Дегтярь не такой дурак, чтобы верить всякой брехне! Теперь каждый был партизан и подпольщик, а на Привозе, при румынах, сами в лавках спекулировали и наживались на чужом горе!
Тося молчала, потом подошла к тете Насте впритык, сорвала у нее с головы косынку и закричала:
— Падла! А Сонечку Граник с детьми забыла, а маленькую Лизу, как делали облаву на евреев, забыла! Думаешь, падла, стены не слышат!
Тетя Настя сделалась белая, как мел, попросила товарища Дегтяря и всех остальных, чтобы подтвердили на суде, как хаяла ее эта румынская спекулянтша.
Иона Овсеич пытался утихомирить обеих, но Тося Хомицкая разошлась до такой степени, что не было возможности остановить.
— Падла! — опять закричала Тося, — Кто принес полицаям фонарь, чтобы светить в погребе, когда Сонечка ховалась с детьми! Кто говорил, когда не нашли маленькую Лизу: надо еще пошукать — должно быть третье жиденя!
— Брехня! — схватилась тетя Настя. — От начала до конца брехня. Соню взяли из квартиры разом с Осей, Хилькой и Лизой, погнали на станцию, оттуда — в Доманевку. Кто
Тося качала головой, тяжелыми глазами смотрела на тетю Настю, та замахала кулаком и сказала, пусть эта румынская спекулянтша на другого таращит свои очи, а на нее нема чего — у нее перед советской властью совесть чистая.
— Чистая! — передразнила Тося. — Нужник во дворе чище твоей совести. Я тебе еще попомню, как посылала полицаев на обыск до красноармейчика Кольки Хомицкого…
— Подожди, Хомицкая, — остановил Иона Овсеич. — Нам не нравится, что ты говоришь все время намеками. Когда у тебя оккупанты производили обыск и по какому поводу?
Тося не отвечала, тетя Настя сделала шаг, чтобы стать ближе к товарищу Дегтярю, и объяснила: был обыск — один раз, как рак свистнул, другой — как рыба запела.
— Анастасия Середа, — рассердился Иона Овсеич, — твои прибаутки здесь не к месту.
Тося продолжала молчать, Оля Чеперуха воспользовалась удобным моментом и сообщила товарищу Дегтярю, что Ляля Орлова и мадам Ага, караимка из сорок пятого номера, тоже видели Соню Граник с двумя детьми, Осей и Хилькой, они шли рядом, а на руках ребенка не было.
— Середа, — громко сказал Иона Овсеич, — получается, уже три человека говорят одно, а ты — другое.
— Товарищ Дегтярь, — тетя Настя прижала обе руки к грудям, — нехай кусок станет мне в горле, если я сбрехала хочь на пол-леи.
И то слава богу, вздохнула Дина Варгафтик, не надо считать на рубли и копейки.
Иона Овсеич переводил взгляд с одного на другого, тетя Настя вдруг закрылась фартуком и закричала дурным голосом, что такая у дворника доля: никто не верит, не считают за человека, а ты ходи только и подставляй каждому сзаду совок.
— Прекрати свое кликушество! — одернул Иона Овсеич. — Пока одни слова, а советская власть зря на человека не наговаривает: кто не виноват — тот не виноват.
Иона Овсеич разрешил всем идти, насчет мебели Дина и Оля вспомнили уже во дворе, когда поздно было возвращаться.
На другой день приехала Клава Ивановна. Она получила известие, что Дегтярь опять в Одессе, но до воскресенья никак не могла вырваться.
Клава Ивановна привезла с собой две кошелки помидоров, в плетеной корзине немножко винограда, растрепа и шасла, и отдельно для Полины Исаевны, у которой опять начиналось с легкими, фунт коровьего масла.
— Малая, — сказал Иона Овсеич, когда расцеловались и хорошо осмотрели друг друга, — так нетрудно сделаться иждивенцем и сидеть у другого на шее.
Клава Ивановна возмутилась: чтоб он со своей Полиной имел столько счастливых лет, сколько килограммов винограда, картошки, цибули она оставила в районе лишь потому, что ей не хотелось таскаться с клумками и выглядеть, как мешочница. А вообще, кто проворнее, не говоря уже про спекулянтов, едет из Одессы за продуктами в Балту, Ананьев, Ширяево, Цебриково.