Двое в океане

Почивалов Леонид Викторович

И, уходя, со скрытой обидой добавил:

— Между прочим, я заслуженный работник культуры. Так что, тоже…

Смолин вышел на палубу. Стоял теплый день. «Онега» держала курс на запад, к Гибралтару. Шумела волна за бортом, мерно постукивала под ногами где-то в самой утробе судна машина. С правого борта в полукилометре от «Онеги» встречным курсом шел большой танкер, за морским горизонтом простирались берега Испании.

— Воздухом вышли подышать? — Перед ним стояла Настя Галицкая.

«Вот кто поможет!» — мелькнуло у него в голове.

С недавних пор Смолин стал замечать, что у Насти пробудился интерес к научной работе, во

всяком случае к тому, что делалось в геофизической лаборатории, где они колдовали над спаркером. Она частенько заглядывала к ним, когда была свободна от своих обязанностей.

Однажды Смолин застал Настю в лаборатории в тот момент, когда Чайкин объяснял ей принципы работы спаркера:

— Вот смотри! Рисую судно. Вот специальное устройство. В нем между двумя электродами проскакивает в воде мощная электрическая искра. Кстати, «спарк» по-английски «искра». Она заставляет воду мгновенно вскипать, образуется паровой пузырь. Он тут же взрывается, производя сильный звук. Этот звук устремляется в сторону дна, пронизывает толщу осадочных отложений, добирается до коренных твердых пород, отражается от них, как от зеркала, и возвращается к судну. Здесь мы его, миленького, и ухватываем специальным прибором и заставляем давать отчет: что ты увидел там, на дне? Поняла?

Настя засмеялась:

— Чего не понять! Я же все-таки инженер, хотя и пищевик. Забыл? Эх ты, Эдисон! И английский я знаю не хуже тебя. И даже понимаю, что такое «спарк».

Глядя на две склоненные над столом головы, Смолин подумал тогда, что Настя была бы отличной парой этому лоботрясу Чайкину, которого непременно надо крепко держать в руках.

Сейчас, увидев Настю на палубе, Смолин решил, что девушку послала ему сама судьба, по крайней мере одну из проблем в работе над спаркером они могут решить с ее помощью. Пускай подежурит на магнитометре за Чайкина.

— Если бы вы знали, Настенька, как я рад вас видеть! Большая к вам просьба! Вы все рвались помочь науке, так вот…

К Смолину с таинственным видом подошел Ясневич.

— Я, конечно, высказываю личное мнение, — начал он вполголоса, предварительно оглянувшись вокруг, — но мне подумалось, как мудро вы, Константин Юрьевич, сделали, решив вступить в союз с Чайкиным. Идея у него значительная. Он только что мне рассказал в подробностях. Весьма значительная! Это я вам говорю как специалист, не чуждый геофизики. Идею, конечно, надо довести до конца. И здесь, на судне. Иначе упустите…

Ясневич еще больше понизил голос, заметив, что мимо медленно проплывает Доброхотова.

— Что упустите? — не понял Смолин.

— Свой шанс. В Москве вас быстро оттеснят. Охотников в соавторы найдется немало. Тем более в Москве доктор Смолин будет уже в стенах другого, постороннего института. А здесь — только Чайкин и вы. Вернее, вы и Чайкин! И если получится — на этот раз уж точно Государственная премия. И патент для продажи за границу. У американцев подобного нет. Я вам гарантирую, на этот счет у меня чутье верное. Вы сделали отличную ставку. — В голосе Ясневича звучало восхищение.

Смолин заставил себя сдержаться.

— Видите ли, если и в самом деле за это дадут премию, то получит ее Чайкин. Только один Чайкин.

— Это верно, коллега! — бодро отозвался Ясневич и доверительно коснулся плеча Смолина, словно давая понять: его, Ясневича, не проведешь!

«Черт с тобой! Все равно ничего тебе не докажешь, ты другого роду-племени», —

подумал Смолин и, повернувшись спиной к Ясневичу, пошел в каюту составлять радиограмму в Институт Мирового океана.

Через несколько минут в дверь осторожно постучали, на пороге стоял Чайкин.

Он еле выдавливал из себя слова:

— Кто я такой? Лаборант! И вдруг радиограмму самому директору! По шапке ведь дадут…

Смолин, не глядя на него, молчал.

Чайкин потоптался на месте, посопел.

— Я вот подумал… Если уж так нужно, то я, конечно, подпишу… — Он выдержал паузу — …Вместе с вами.

Смолин обернулся и бросил внимательный взгляд на парня.

— А если по шапке дадут?

Чайкин молчал.

— Не трудитесь! — сказал Смолин. — Я отправлю сам. Поберегите свою шапку, вам ее в жизни перед многими придется снимать.

— Намного проще доллары швырять прямо за борт без предварительной переработки в суп или в… как вы это называете… такие маленькие мокрые пирожки с мясом? Пэл…

— Пельмени, — подсказал Смолин.

— Вот-вот! — закивал Клифф. — Пэлмэни! Деньги зарабатываются трудом. Это известно. Но зачем же столько вкладывать труда, чтобы от них избавиться?

Речь шла о флотском борще, которым исправно кормили онежцев. Борщ Клиффу нравился, ел он его с удовольствием и, выяснив, что разрешена добавка, прихватывал обычно из фаянсовой супницы еще парочку половников.

Общение Смолина с Клиффом происходило прежде всего на почве ответов на вопросы, которые Клифф задавал по самым неожиданным поводам, нередко ставя собеседника в тупик. Вот, например, по поводу борща. Вчера Клифф видел, как на корме у слипа остатки борща выливали за борт. Он изумился и стал дотошно наводить справки: «Почему выливают борщ? Испортился?» Оказывается, нет! Оказывается, вполне качественный. Но лишний. «Как лишний?» — «Ну, не съели. Сварено было больше, чем требовалось». — «А зачем варить больше, чем нужно?» На этот вопрос Клиффу ответить не смогли, может быть, просто не сумели объяснить. Тогда пусть объяснит ему мистер Смолин…

Вот, дьявол, привязался! Въедливый! У них так принято: подавай в любом действии логику. Еще в Антарктиде в общении с американцами Смолин это понял — им непременно нужно точное обоснование, ради чего что делается и какой от этого реальный прок? А что он может Клиффу сказать о борще? Сам был не раз свидетелем того, как за борт выливали или выбрасывали недоеденное. И тоже интересовался: почему? Выяснилось: существует определенная, установленная свыше раскладка на отпуск продуктов, вычисленная на основе объективных возможностей и обычной потребности молодого моряцкого желудка. Раскладка эта относится и к сухогрузам, и к рыболовным траулерам, и к научным судам. Но на научных в экспедициях больше половины людей возраста среднего и выше среднего, для флотских экипажей не характерного. Многие из них воздерживаются от супов, боятся располнеть, в жаркую погоду или при качке едят поменьше. Однако утвержденная выше раскладка для кока — закон. Конечно, учитывая особенность пассажиров, можно было бы и сэкономить. Но куда девать сэкономленное? Излишек всегда подозрителен, как и недостача. Где нарушается установленная норма — там ищут злоупотребления. А зачем начпроду и коку кому-то что-то доказывать, объяснять, если можно просто: для ста человек на обед положено десять килограммов мяса — значит, все десять — в котел, а что осталось — за борт, рыбам.