Двое из ларца
Шрифт:
— Тоже, выходит, за человечество радеешь?
— А что ж я — не русский человек? Только вот чтобы именно в моем собственном дворе был. А так… Всех не перевешаешь.
— Ладно. Когда готовишь, надо о еде думать и любить ее всей душой. Иначе вкусно не получится. Давай-ка по граммульке для вдохновения.
— А давай.
Гурский взял два широких стакана, достал из холодильника початую литровую бутылку водки и плеснул в стаканы.
— А на зубок?
— Момент. — Гурский достал из пакета маленький помидор, ополоснул под краном, разрезал
— За нашу победу.
Они выпили и закусили.
Затем Александр взял большую миску и положил в нее, освободив от упаковки, затвердевшее масло. Поставил миску на батарею.
— Вымой помидорки и зелень, вот эту нарежь как можно мельче.
— И укроп, и петрушку?
— Все вместе, только очень мелко, — Гурский положил на большую дубовую разделочную доску оттаявшую горбушу, широким ножом отсек у нее голову и хвост, уложил в пластиковый пакет и убрал в морозилку, на супчик.
Затем он взрезал рыбине брюхо, вынул внутренности и вычистил черные пленки.
— Смотри-ка ты, угадал, баба попалась… — Он отделил икру, положил в мисочку и накрыл крышкой. — Это мы потом засолим.
— А как ты рыбью бабу от мужика по виду различаешь?
— У них все как у людей, Петя, все как у людей. У бабы морда такая… более тупая.
Разговаривая, Гурский привычно, ловкими движениями надрезал спинку тушки вдоль хребта, отделил мясо от костей, вынул ребрышки и выкинул их вместе с позвоночником; сложил оставшиеся половинки рыбы вместе шкуркой наружу и нарезал их на порционные куски шириной с ладонь; достал из холодильника три яйца, разбил в миску, взболтал вилкой и отставил в сторону; рядом поставил еще две миски, в одну из которых насыпал муку, а в другую панировочные сухари; посолил куски рыбы; взял с батареи чашку, размял масло, всыпал в него нарезанную зелень и перемешал до получения однородной массы.
— Ну вот… Как там у нас с картошкой?
— Тип-топ.
— Давай ставь на огонь. И укропчика еще для нее настрогай.
Гурский взял кусок рыбы, ровным слоем уложил на его внутреннюю сторону зеленую пастообразную массу и накрыл сверху второй половиной. Обмакнул в яйцо, обвалял сначала в сухарях, потом в муке. То же проделал со всеми остальными порциями, бережно укладывая их на небольшое блюдо.
Затем он сложил в мойку все миски, нож, разделочную доску и быстро все вымыл.
— Ну что? Еще по одной?
— Нет, — Петр покачал головой, — подождем, пожалуй. Что-то у тебя уж больно навороченное получается.
— Все очень просто и логично, у кого мозги головные есть. И если руки не из жопы — занимает шесть секунд. А я хлопну маненько.
— Хочется оценить, пока вкусовые сосочки на языке водкой не скукожены.
— Как знаешь…
Чуть позже Адашев-Гурский поставил на стол две большие плоские тарелки, положил на каждую по куску золотистой, подрумянившейся и истекающей соком жареной рыбы, добавил вареной картошки, обильно полив ее маслом со сковороды, плеснул —в
— Ты к помидорам не тянись, закуси рыбкой, попробуй.
Петр отломил вилкой большой, развалившийся на две половинки кусок, склонился к нему и блаженно втянул носом аромат. Затем он выпил водки, положил в рот кусочек и задумчиво пожевал.
— Ну? — спросил Гурский. — Это плохо? Если вы скажете, что это плохо, вы мой кровный враг. Это плохо?
— Нет, — Волков улыбнулся, — это совсем не плохо, Филипп Филиппыч.
— А вы говорите…
— Я не говорю, я ем.
— Езжай-ка лучше ты сам в свой Комсомольск, вот что я тебе скажу.
— Ну нет никакой возможности, Саша, серьезно. Я же тебя не часто прошу. Там тебе всего-то…
— Все, ладно уж. Не порть аппетит.
Глава 13
После обеда Волков и Адашев-Гурский, захватив с кухни по чашке кофе, перебрались в комнату и уселись в кресла у низенького столика.
— И вообще, — Гурский отхлебнул кофе и закурил сигарету, — что-то мне во всей этой истории смутно не нравится.
— А что тут может нравиться? — пожал плечами Петр. — Наехали на старика прямо у парадной, он с перепугу ласты склеил. Ментам плевать.
— Да нет, я не об том. Семейка-то еще та. Сынок здесь какую-то поганку мутит, по казино шляется. У сестренки его тоже свое дело торговое аж в Израиле. Да и дедуля — бывший торгаш, у другана его своя лавка антикварная в Роттердаме. Они с ним просто так, по-твоему, альбомы всякие по искусству листали?
— Он, кстати, в городе сейчас. Я вспомнил, Ирина говорила еще в ресторане, но я тогда не понял, о ком она.
— Вот и смотри: у каждого из них — свой денежный интерес.
— К старику?
— Вообще, по жизни.
— Ну и что?
— Что? А то, что у каждого из них вся жизнь вокруг бабок крутится.
— У старика уже открутилась.
— В том-то и вопрос: когда?
— Что «когда»?
— Когда он от дел отошел окончательно? Лет пятнадцать назад, когда на пенсию вышел, или намедни, когда вообще от всего отошел?
— Ну…
— А что «ну»? Старик, если, конечно, верить его сыну, последнее время зашуган-ный какой-то ходил, дубинкой вооружился. Его украсть, в конце концов, пытались. А он еще, вдобавок ко всему, в тот же вечер трубку свою Сталину в руки сует. Это, по твоему мнению, нормальные будни простого пенсионера? У нас что, все бабули и дедули так свой век коротают?
— И вывод?,.
— А вывод — были у старика свои заморочки, о которых никто и не догадывался.
— Во-первых, что его запугивали, мы только со слов Виктора знаем, да и тот говорит, что это старческие бредни. Во-вторых, с палкой он стал ходить после инфаркта, а то, что она такая особенная, — так он всю жизнь с антиквариатом дело имел. В-третьих, на него напали — факт. А что украсть хотели — похоже, но не факт.
— А трубка?
— А вот трубка…
— Спрятал он ее, понимаешь? Спрятал.