Двое из будущего. 1904-...
Шрифт:
— Что же это такое?
— Обычные часы. Наручные, сделанные в Швейцарии. Безумно дорогие и тончайшего механизма. Таких здесь не могут сделать, но все одно — это не будет являться прямым доказательством. Остальные вещи, что мы сюда могли принести не сохранились.
— Почему же?
— За не надобностью. Были у нас рюкзаки с молниями, но мы их пустили в дело. А одежда…. В ней ничего кроме материала едва отличной от местных тканей и не было. Честно признаться, мы с другом в этом мире оказались…, гм, как бы это сказать…, из-за неучтенного фактора. Пришли, чтобы заработать состояние, а
— Почему же?
— Проход закрылся. И видимо это случилось из-за того, что своими действиями мы слегка изменили историю, и то будущее, из которого мы пришли, перестало существовать. Ну или пошло параллельно нынешней истории, которую мы с вами пишем. Как-то так.
Он больше не стал меня спрашивать, замолчал, обдумывая услышанное. Верил ли он в мои слова? Не думаю. Макаров сильно сомневался в таком фантастическом варианте, но та уверенность и та стройность мысли, что я ему показывал, заставляла его сильно призадуматься. И вот он лежал, смотрел в потолок невидящим взглядом и размышлял, а я, ожидая его слов, дожирал оставшийся шоколад, прихлебывая его подстывшим чаем.
Неожиданно в дверь постучали. Я разрешил войти и в палату настороженно заглянул Верещагин. Он все так и сидел в коридоре, ожидая встречи со своим другом.
— Заходите, заходите, — бодро сказал я, — наш адмирал чувствует себя уже намного лучше. И, я думаю, помирать уже отказался.
Знаменитый художник просочился в палату, затворил за собой дверь.
— Там священник пришел, — сообщил он.
— Гоните его в шею, он нам без надобности. Мы еще поживем.
— Правда? Вот здорово. Степан, ты как?
— Лучше, Василий, намного лучше, — ответил адмирал, изобразив вымученную улыбку. А затем попросил, — мы тут с Василием Ивановичем беседу ведем, не мог бы ты нас оставить наедине? Мы еще не договорили. Потом, как закончим, мы тебя пригласим.
— Хорошо, не буду вам мешать, — ответил Верещагин и вышел из палаты, осторожно притворив дверь.
Макаров снова повернул голову ко мне. Посмотрел на меня с испытанием и потребовал вдруг признания:
— Мы проиграем войну?
Я пожал плечами.
— В свете моей фантазии и моей истории — да. Сейчас же — не знаю. Мы с другом тут уже много наворотили, так что — не знаю. Вас вот спасли от неминуемой гибели, и теперь только Бог знает, как развернуться дела на море.
Он не ответил мне сразу, подумал. Потом снова спросил:
— А как мы ее проиграли в вашем мире?
— Просто. Просрали оборону Порт-Артур, вы погибли, погибла и эскадра, Куропаткин просрал все свои наземные сражения, а та эскадра, что двинулась к нам на помощь из Петербурга, просрала бой под Цусимой. Это в общих чертах. Мы, кажется, уже говорили об этом при нашей первой встрече.
— А поконкретнее?
— К сожалению, Степан Осипович, я должен признаться к своему стыду — я очень плохо учил историю в школе. Что-то более конкретно сказать я не могу. Лишь какие-то детали.
Он снова задумался. И через минуту спросил:
— В узких кругах ходят слухи, что вы готовили какое-то покушение на господина Куропаткина. Это правда?
Я кивнул.
— Зачем же?
— Хотел заставить его относиться к японцам более уважительно, что
— Значит и Манчжурию потеряли, — резюмировал адмирал.
— Значит — да, — легко согласился я.
— А вы не боитесь?
— Того, что о том, что мы тут с вами нафантазировали узнают другие? — догадался я и, на секунду задумавшись, ответил: — Нет, не особо. Эта версия настолько фантастическая, что в нее не поверит никто, а я буду все отрицать и поднимать говорящего на смех. Правда — я, да и мой друг в этом мире несколько отличаемся от основной массы людей, этого не скрыть, но тут уж ничего не поделаешь. А с другой стороны — мы удивительные изобретатели, а все изобретатели не от мира сего. Так что нам простительно быть чуть-чуть непохожими на других людей.
— А ваши изобретения?
Я хитро улыбнулся.
— Как вам сказать….
— Столько изобретений и столько новшеств трудно придумать самому.
— Вы правы, это чрезвычайно сложно. Даже гений тут бы сильно попотел, а мы с другом не гении, — подтвердил я догадку Макарова. — Та же самая чайка не плод нашего гения, а, допустим, простое копирование идеи дельтаплана. В будущем мы двинем эту идею дальше и построим самолет, снова опередим мир. Оружие новое сделаем, новую технику. Да много чего. Вот хотите я вам навскидку дам какую-либо идею, которая при умелых руках принесет миллионы рублей золотом?
— Извольте….
— Гм, — я на пару мгновений задумался, а потом выдал: — Например, как вам производство полимерной пленки для вакуумной упаковки? — и с улыбкой видя его непонимание, пояснил: — В недалеком будущем мы или кто-то другой изобретает, например, или полиэтилен или целлофан. Это такой полимер, способный очень сильно вытягиваться и оставаться при этом и прочным и гибким. Он не пропускает ни воду, ни воздух. Его не растворяют никакие растворители. Так вот, используя эту пленку, спаянную со всех сторон словно мешок и откачав из нее воздух, в ней можно будет хранить продукты очень продолжительное время, да и при транспортировке продукты перестанут портиться. Как вы считаете, это способно озолотить?
Много из того что я сейчас сказал, было ему непонятно. Но идею он осмыслил и пришел к тому же выводу.
— И много у вас таких идей?
— Тьма и еще немного. Даже вот из нашего с вами сегодняшнего переливания крови можно взять несколько таких. Например — разделение крови на плазму и на остальные тела. Плазма, кстати, насколько я помню, применяется при переливании, и она абсолютна нейтральна к группе крови. Но тут я могу соврать, я этого не знаю наверняка, потому как не врач и медицинских институтов не кончал. Но ее можно замораживать и спокойно хранить в тех же самых полимерных пакетах. Чем вам не идея на еще один миллион рублей золотом? И таких идей я могу рассказать вам на вагон и на маленькую тележку. А, кстати, хотите идею, как можно будет в будущем бороться с подводными лодками?