Дверь
Шрифт:
– Тоже ведьма. И вообще, мы стареем, когда девки хорошеют.
Спал Петров с ощущением легкого южнобережного счастья.
Утром его разбудила Татьяна. Он улыбнулся ей. Она ему подмигнула.
– Александр Иванович, пора клизму делать.
– Я готов. Я сам.
– Чего мелочиться. Вдвоем веселее. Когда глотать таблетки, я вам скажу.
После клизмы Петров бродил по коридору легкий и блаженный. Звонко стуча каблуками, прошла Лидочка. Поздоровалась, направляясь в комнату медсестер надевать лазоревое платье
– Как вы, Александр Иванович?
– Мобилизуюсь.
– Ну-ну...
Дранкин поговорил с сестрами, все трое глянули на часы, и он пошел в первую палату к оперированным посмотреть, как там дела. "Как водяной. Все словно в воде", - подумал Петров, чему-то радуясь.
– Александр Иванович, идите в палату. Полежите, - велела Петрову Татьяна. А через несколько минут она сунулась в дверь, сказала: - Глотайте таблетки.
– Ты трусы переодел?
– спросил Петрова Голосистый.
– На операцию нужно в свежих трусах ходить. А барахлишко свое почему в мешки не сложил? Мы же перенесем его в первую палату.
Петров надел свежие трусы, голубые с лампасами. Сложил свои пожитки: белье, чай, конфеты, наушники, домашнее полотенце - в полиэтиленовые мешки, в которых приносили ему передачи, понюхал апельсин, оставленный специально для нюханья.
В дверь просунулась Лидочка. Очень строгая.
– Александр Иванович. Пора.
Петров принялся было натягивать халат, но Лидочка халат отобрала, велела и майку снять и за руку вывела его в коридор.
У каталки стояла Татьяна, то ли торжественная, то ли надменная.
– Сами залезете, или подсадить?
– спросила Лидочка участливо.
– Насмехаешься? Я еще как огурчик.
– Огуречик, - сказала Татьяна.
– Совсем как огуречик.
Петров залез на каталку. Девушки накрыли его простыней, о чем-то пошептались о своем, потом сказали:
– Ну, поехали.
Встречные больные почтительно уступали дорогу.
У лифта их движение остановилось, случилась заминка - лифт не приходил. Девушки нажимали на кнопку и чертыхались шепотом.
Петров повернулся со спины на бок. У входных двустворчатых дверей, прислонясь к косяку, стояла Софья. Она была в шубе. Шапку держала в руке. В глазах ее, подведенных твердой рукой, мерцали слезы. "Все-таки столько прожито, - подумал Петров и добавил устало: - Плачь, плачь". Привстал на локте и увидел Аркашку. Аркашка был в бархатном пиджаке. За ним возвышалась шведская невеста. "Ишь ты...
– Петров хмыкнул, силясь вспомнить, как ему казалось, ее веселое имя.
– Ольдегерда!"
Шумно отворились двери, в вестибюль, сопровождаемые протестующей гардеробщицей, ввалились запорошенные снежком Эразм Полувякин, Кочегар и член-корреспондент Чуев Арсений Павлович.
– Саша!
– закричали они и умолкли. И сняли шапки.
Тихонько лязгнув, опустился
Шведская невеста Ольдегерда подняла руку и пошевелила длинными, как свечи, пальцами. Из глаз ее покатились очень светлые, очень детские слезы. Вдруг она сложила пальцы, перекрестила Петрова и в испуге прижала пальцы к губам.
Полные суровой ответственности Таня и Лидочка закатили Петрова в лифт.
На втором этаже у операционной стояли две сестры в серо-зеленых халатах. Эти серо-зеленые взяли у лазоревых каталку с Петровым и вкатили ее в холод.
Петров ожидал сплошного никель-хромового блеска, но увидел стены, покрашенные неприглядной серо-зеленой масляной краской. И никакой тебе электроники, и никаких тебе осциллографов и дисплеев. Стоял какой-то приборчик на тоненьких ножках с колесиками.
А стол! Он был далеко не новый, эмаль его металлических частей кое-где пооббита. И ламп над столом было меньше, чем он ожидал. И сестры уже пожилые.
– Помочь?
– спросили они.
– Или сам перелезешь?
– Сам, - сказал Петров сухо.
Одна из сестер выкатила каталку в коридор. Петров увидел две головы в белых пилотках с красными крестиками, две поднятые лазоревые руки и шевелящиеся пальцы - это Таня и Лида пожелали ему чего-то хорошего.
– Я спать буду, - сказал Петров чуть капризно.
– Спи, - согласились операционные сестры.
– А узко. Руки сваливаются. И холодно.
– Сунь руки-то под резинку трусов. Мария, прикрой его простыней.
"Почему Анна-то не пришла?
– думал Петров.
– Аркашка пришел, даже Ольдегерда, а дочка почему-то не пришла. А может, она права. Зачем они вообще все пришли?.." Потом его как-то щемливо обидело, что не пришла Зина.
Он представил ее в роскошном сине-зеленом платье с черными плавающими тенями. И она наклонилась над ним. В ее глазах зеленели рассвет и нежность.
– Оглянись, - шепнула она.
Он оглянулся.
Они стояли и улыбались ему, лучезарные древние боги, прекрасные, как все древние боги земли.
– Мифотворящая красота, - сказал Петров.
– Да, товарищи, старые боги реконструктивны, не более того. Они могут лишь то, что уже сделали. Но красота - это красота. Она может все.
Петров открыл глаза. Увидел над собой тяжелые серо-зеленые плечи Дранкина и его прикрытое маской лицо.
– Еще до?
– спросил Петров.
– Уже после, - сказал Дранкин сквозь маску.
Петров открыл глаза. Его легонько, но настойчиво трясли за плечо. Над ним стоял Дранкин, обычный, каждодневный, в белой шапочке и белом халате.
– Александр Иванович, вы меня слышите?
– спросил он.
Петров кивнул и попытался сесть.
– Лежите, лежите, - торопливо сказал кто-то, наверное Лидочка. Голосок был испуганный и торжественный. Но Дранкин еще выше поднял свои брови, его веснушчатое лицо засмеялось.