Дверь

Погодин Радий Петрович

Петров прожил с Левкой неделю: Лидии Алексеевне нужно было срочно поехать в Москву к оппоненту, а Левка был болен. Тогда он учился в четвертом классе.

– Вы поезжайте, - сказал Лидии Алексеевне Петров.
– Я с вашим Левкой побуду.

Левка был скептичен и мрачен. Он паял радиосхемы и говорил несколько слов, чаще всего: "пробьемся", "нормально" и "в семечко".

Когда вернулась мать, Левка на прощанье произнес речь:

– Дядя Саша, хотите я к вам приходить буду? А то, я вижу, вам дома тоже поговорить не с кем.

– Пробьемся, -

сказал Петров.
– И в семечко.

Когда он вернулся домой, пожив с Рыжим Левкой неделю, Софья сказала:

– Мне кажется, ты бы не прочь там застрять.

Петрову нужно было бы заслониться неопределенной улыбкой, ответив: "Конечно, конечно", - но он раскрылся, застрекотав:

– Чушь. Глупости. Что за бредни. Нет слов.

В столовой, как полагается мудрым, ели молча, размышляли. За компотом Левка сказал:

– Дядя Саша, мне мама обещала трюндель, а ждать ее у меня нет времени.

– Трюндель - это что?

– Треха.

– Учу-учу бабушку, - подосадовал один из Левкиных друзей.
– Простые вещи не может запомнить.

Петров выдал Левке "трюндель".

– Скажи мне, как ты относишься к Бабе Яге?
– спросил он вдруг.

Левка недовольно глянул на своих ухмыляющихся друзей. Потом на Петрова посмотрел строго.

– Дядя Саша, если бы я вас не знал, я бы подумал, что вы над нами желаете подшутить. Но вы серьезно, и я серьезно - так?

– Так.

– Я думаю, там без подлости не обошлось. Я невысокого мнения о наших предках.
– Мужественный пятиклассник выловил грушу из компота пальцами, съел ее, нарочито чавкая, и компотом запил.

Вернувшись в отдел, где по-прежнему никого, кроме уснувшего за столом аспиранта Кости Пучкова, не было, Петров сосчитал алебастровых купидонов их оказалось двадцать восемь - и спросил:

– Костя, как ты относишься к Бабе Яге?

– Хреново, - ответил Костя.

– Ты помнишь сказку "Гуси-лебеди"?

– Ага.
– Костя поднял голову, вытер губы ладонью. Вскочил. Плечами потряс.
– Где Иванушку гуси-лебеди унесли?

– Тебя не удивляет, что лебеди, на Руси символ красоты, верности, доброты, совершают такое черное дело - крадут ребенка?

– Чего это вы на меня со сказками? Я к сказкам и в детстве относился плохо, я шахматы любил.

– Но ведь истолковал "Курочку Рябу"?

– Я над "Курочкой" думал.

– Подумай и тут. Куда гуси-лебеди приносят Иванушку?

– К Бабе Яге.

– Когда же это белы лебеди стали птицами Бабы Яги?

– Действительно. Интересное кино.
– Глаза у Кости начали раскаляться из глубины, как уголья в кузнечном горне.

– А что Иванушка делает у Бабы Яги, когда за ним прибегает сестра? Не помнишь? Играет с золотыми яблочками. Причем зачарованно. Это сказка о красоте. Понимаешь, крестьянского сына Иванушку повела за собой красота белые лебеди. Всех имеющих отношение к красоте крестьянская психология и христианская мораль причисляли к худу, к худому - к нечистой силе или, что еще хуже, к сверженным

языческим богам. Кроме, конечно, иконописцев. Рукой иконописца, как ты знаешь, водил сам господь. Красота всегда причастна к язычеству. Это сложная тема. Но вот почему из всего худого для этого мифа была выбрана Баба Яга? Мой внук считает, что Баба Яга - амазонка. "Ягать", знаешь ли, - кричать. Боевой клич! Мой внук учится в четвертом классе.

Костя Пучков покраснел, его шея, похожая на курью ногу, напряглась, нижняя челюсть выставилась вперед.

– Вы хотите сказать, что я глупый. Я читаю вашу рукопись, почти уже прочитал, и никак не могу понять, где у вас наука, а где искусство - ваши, так сказать, поэтические воззрения - литература? Я, Александр Иванович, хочу бросить.

– Что бросить?
– спросил Петров холодея.

– А всю эту хреновину. Все это профессорство. Пойду работать учителем. Напишу роман. Сейчас не кандидатская нужна, а роман о школе "Тараканьи бега". Напишу. Будьте покойны.

Петров вдруг испугался. Почему-то вспомнил сон под названием "Лестница в конце войны": может быть, соотдельники, которые сейчас появятся с повестью А. Вознесенского "О", истолкуют его сон именно как подталкивание аспиранта Кости Пучкова к погибели через литературу. А в душе у него печально-радостно затрубили, загокали лебеди.

– Тебя позвали они, - сказал Петров тихо.
– Поспеши. Слово реальность первичная, а все наши диссертации - суета. Я с этим делом опоздал, брат.

Остаток дня и весь следующий день Петров ходил, словно превозмог силу тяжести. А вскоре и вовсе вознесся в своем отстранении от страхов мирских - вознесся и занял господствующую на местности высоту.

Случилось это так.

Заявился сын Аркадий в синем бархатном костюме. И говорит:

– Такой костюм только у меня и у Ильи Резника. Мамочка справила. Добрая мамочка... Папа, я женюсь. Невеста моя - балерина. Ее родители уже на пенсии. Она у них поздний ребенок. Правда, старуха шикарно шьет. Старик - нумизмат. Его коллекция оценивается в кучу тысяч. Имел инфаркт.

– Ну, а я при чем?
– спросил Петров.

Аркашка походил по комнате, посидел, постоял, пошевелил книги на полке, погрозил кулаком Мымрию.

– Папа, они настаивают на знакомстве с родителями жениха. Говорят это важно.

– И ты не боишься?
– спросил Петров.
– А если я им не покажусь?

– Покажешься. Ты, как старец Иов, настолько ветхозаветный, что в качестве предка должен всем нравиться. Я им намекал, что ты видел Рюрика. И, кажется, мамонтов.

Петров не хотел идти на смотрины. Но жена Софья сказала:

– Всем нашим знакомым известно, что даже на конкурсе простофиль ты занял второе место, но сват и сватья пусть узнают об этом после Аркашкиной свадьбы. Так что, Петров, ты за чаем поспикай. Квакни по-итальянски, по-латыни. И по-французски. Терпеть не могу французский. Вспомню, как твоя мамочка и твоя тетушка меня по-французски лаяли, вся аллергией покрываюсь.